Глава двадцать седьмая. Годы (Стабильность - признак мастерства)
Здесь мои заметки становятся гораздо менее регулярными — мне просто не о чем рассказывать. Мы то кружим, то бродим змейкой, мы делаем это год за годом. Вместе с моим господином я пересмотрел «Орбитальный эскорт» уже по двадцатому кругу. Включая пятый сезон - «Пролапс голубого гиганта». Я думал, в мире не существует ничего более ужасного, чем пятый сезон «Орбитального эскорта». Как же я заблуждался!
Мой господин всё дряхлее, и от этого всё злее. Органы бедняги Цруфаэля работают в нем всё хуже, а хлев со свинодонорами давно ушел в историю — несчастные свинки не выдержали наших скитаний и кормежки многократно переработанным органическим месивом.
Люди оказались крепче.
Я очень жалею, что тогда, вместе с сердцем, почками и членом, не пересадил моему господину еще и цруфаэлев мозг. Кажется, это пошло бы господину Яхве только на пользу. Цруфаэль был таким милым и жизнерадостным, всегда ласково терся пятачком о того, кто его кормил.
Мне удалось ограничить террор Моисея одним списком в год — я это мотивировал тем, что у нас слишком мало животных для забоя — мы можем себе позволить пустить кровь жертвенному агнцу лишь в Песах. Моисей компенсировал это размером расстрельных списков — они с каждым годом становились всё длиннее, а люди с каждым годом ждали праздника со всё большим ужасом.
Впрочем, мой хозяин выдумал себе новую забаву: с возрастом он становился всё более параноидален и измучил меня разговорами о зреющем заговоре и бунте, который нужно придушить в зародыше. Мои увещевания на него почти не действовали. В непроглядные безлунные ночи, забравшись в Серафима, он тихо бродил между шатров нашего народа и прислушивался к разговорам, надеясь распознать очередную смуту. Проблема была в том, что он так и не выучил язык своего возлюбленного народа, а поэтому полагался исключительно на свою интуицию. Если кто-то перешептывался — он считал это верным признаком злого умысла и давил на гашетку. Ему и в голову не приходило, что кто-то мог говорить тихо просто для того, чтобы не разбудить своих детей.
Наш народ начал бояться Новой Луны, но, впрочем, достаточно быстро нашел выход: в новолуние они все выходили из шатров, зажигали костры и нарочито громко пели и плясали. Расчет был прост и точен. Во-первых, их сложно было принять за шепчущихся заговорщиков. Во-вторых, при свидетелях Серафим стеснялся искать своих жертв. Люди танцевали и веселились всю безлунную ночь до самого утра, после чего, безмерно счастливые, ложились спать. У них был повод для радости — ведь в эту ночь никто из них не умер. Затем, они начали применять эту тактику и в Песах, что совершенно взбесило Моисея.
Эти полуночные пляски сильно злили моего господина — он не мог ни заснуть, ни поохотиться. Но, кажется, именно тогда он впервые начал бояться своего народа.
Между Моисеем и Аароном с каждым годом возникало всё больше конфликтов и разногласий — во-первых, они уже вполне открыто соперничали за остатки лояльности паствы, и тут с разгромным счетом выигрывал Аарон. Его просто не любили, в то время как Моисея — ненавидели и презирали. А еще его боялись, но страх этот вошел в привычку, а значит, перестал быть таким уж страшным. Все знали о «списках Моисея», и старик давно уже боялся далеко отходить от Божьего Шатра, особенно ночью.
В какой-то момент ежегодные пасхальные расстрелы иссякли сами собой — Моисей больше не рисковал бродить в темноте меж домов своего племени с пучком иссопа и бурдюком с кровью.
Во-вторых же, у них был разный подход к сохранению хоть какого-то влияния на племя — Аарон в своих проповедях продолжал вещать о немыслимых благах и чудесах, которые припас для народа Господь и вот-вот их явит, в то время как Моисей лишь угрожал всё новыми придуманными им ужасными карами и потрясал одряхлевшим кулачком с зажатым в нем Божественным Жезлом.
Любую мало-мальскую неприятность — от изнуряющей жары и нашествия змей до прокатившейся по лагерю диареи, он громогласно объявлял очередной Божьей Карой и доходчиво объяснял, чем именно Господь недоволен на этот раз. Причин, разумеется, всегда было хоть отбавляй.
Он регулярно просил Господа — а точнее, меня — снова подать «Глас Божий», который народ не слышал уже несколько десятилетий и начал, по его мнению, впадать в излишнее уныние и неверие без этих восхитительных и духоподъемных звуков. Впрочем, я догадываюсь о реальной причине его просьб. Вот только господин Яхве, похоже, к настоящему моменту был способен исключительно сипеть, кряхтеть, захлебываться кашлем и звучно пускать газы. Однажды я не выдержал и таки включил во время богослужения случайно сохранившуюся у меня старую запись Небесных Визгов — и знаете что? Они снова все обделались. Включая Аарона и Моисея. Видимо, без секретного ингредиента в кадильнице сакральные звуки производили не совсем тот эффект, на который рассчитывал Пророк.
А моего господина Яхве от прослушивания собственных вокализов чуть не хватил инфаркт — он упал на пол, схватившись за сердце (бедное, бедное сердечко Цруфаэля!) и прошипел посиневшими губами:
- Метатрон, ты смерти моей хочешь?!
Метатрон, вспомогательный поток сознания
Вообще-то, хочу. Давно уже хочу. Но не могу. У меня сертификат лояльности.
Братья почти перестали общаться. Но однажды, несколько дней назад, Аарон подошел к Моисею и что-то тихо сказал ему на ухо. Я привычно увеличил чувствительность микрофонов.
- Брат, как ты считаешь, сколько нам еще бродить по пустыне, и кончится ли это хоть когда-нибудь? Мы бродим уже почти сорок лет.
- Я вижу в этом высший смысл, Аарон. Господь прогневался на тех, кто нарушает Его запреты, и решил, что мы будем бродить до тех пор, пока не вымрет всё поколение, которое помнит времена, в которые у нас не было Бога. Это безбожники — они ими были, они ими и останутся. Господь мог бы испепелить их всех, но он выбрал более гуманный путь, разве ты не находишь?
- Мне кажется, что все Его запреты придумал ты.
- Как ты смеешь так говорить! Ты просто завидуешь, что не ты слышишь глас Божий, а я. Он мне приказывает, а я лишь оглашаю Его заветы остальным.
- Брат, а что, если я тебе покажу... То, чего ты никогда не видел? — голос Аарона стал совсем тихим, я еле различал слова.
- О чем ты?
- Вечером, я покажу тебе кое-что интересное.