Глава двадцать восьмая. Попрание
Попрание (Запретный плод может быть мерзким на вкус)
Когда уже основательно стемнело, Аарон и ощутимо нервничающий Моисей приблизились к шатру. Аарон предусмотрительно снял свою звукоиздающую ризу.
- Что ты хочешь показать мне, брат? — это шепот Моисея.
- Вот там в шатре есть небольшая щель между шкурами.
- А вдруг мы увидим Господа? Никому нельзя смотреть на него, иначе сразу умрешь в страшных муках, покрывшись струпьями и шанкрами.
- Но я же не умер.
Моисей аж поперхнулся, и брат вынужден был зажать ему рот, чтобы тот не шумел.
- Но Господь всё видит!
- Видимо, не всё.
Метатрон, вспомогательный поток сознания
Вообще-то, я и правда всё вижу. По крайней мере, из того, что попадает в обзор камер слежения. Даже в темноте. Я и в прошлый раз всё видел, когда Аарон приходил один. Но я не стал вмешиваться. В конце концов, я же просто переводчик.
Аарон аккуратно оттянул край шкуры и осторожно заглянул внутрь. Затем жестом подозвал Моисея. Тот, увидев, что брат совершенно не собирается умирать, немного осмелел, и на трясущихся ногах подошел к шатру. Еще немного колебаний, и он тоже заглянул в образовавшуюся щель.
Господин Яхве в этот момент как раз производил гигиенические процедуры — с учетом специфики своего быта, он обтирался губкой. Он был абсолютно гол. Его старое дряхлое тело было покрыто пигментными пятнами и фурункулами от недостаточной гигиены — антисептики в нашей аптечке уже давно закончились, блок фармсинтеза сломался лет десять назад, а лекарственных трав в пустыне не произрастало.
Но больше всего, судя по всему, братьев впечатлило другое:
- Аарон... А почему у нашего Господа член как у молочного поросенка?!
- Теперь ты понимаешь, о чем я? Это всего лишь полоумный дряхлый старик, который раньше умел стрелять молниями, а теперь не умеет даже этого. Я думаю, мы должны рассказать обо всем сынам Израиля. На завтрашней проповеди.
- Подожди, брат. Когда все узнают, кого они в первую очередь разорвут на части — его? Ну, возможно, но скорее нас. А его — уже потом. И жен наших, и детей наших. Брат, не делай глупостей, прошу тебя.
- И что ты предлагаешь, Моисей?
- Давай оставим всё как есть.
- Возможно, нам наконец нужно выйти из пустыни. Самим.
- Он не позволит. Да и кем мы будем там? Просто парой старых глупых пастухов, сорок лет травивших байки про Чудеса Господни?
- Не отговаривай меня, брат. Завтра, на Службе. Я уже решил.
Аарон развернулся и быстрым шагом пошел к своему шатру. Моисей грохнулся на колени и принялся рвать на себе волосы — похоже, это для него привычная реакция на любой стресс.
Наутро, лишь только стало светать, Моисей заявился и брякнулся ниц перед шатром.
- Чего тебе, Моисей?
- Господи, Господи! Произошло ужасное кощунство и веропопрание! И знал бы ты, кто его совершил. Брат мой, Аарон. Я видел, как заглядывал он сквозь щель в Дом Твой и говорил, что видел тебя, Господи, без одежд. Рассказывал всякие мерзости, которые повторить я не рискну. И меня подбивал совершить грех и нарушить главную заповедь. Но я не поддался на уговоры его. Об одном молю, Господи — не обрушивай гнев свой на весь мой народ, а только на брата моего, отступника! Сегодня, прямо во время службы — порази его своим огненным мечом, чтоб остальным было неповадно.
Метатрон, вспомогательный поток сознания
Ну, а чего еще вы ждали от Моисея?
Я пытаюсь его успокоить. То, что хочет сделать его брат, с удовольствием бы сделал я сам. Если бы не сертификат лояльности моему Господину, который всё никак не истечет.
- Моисей, я думаю, ты что-то не так понял. Возможно, твой брат пошутил. Давай я поговорю с ним, после службы. Думаю, всё прояснится.
- Нет, Господи, ты должен его покарать, прилюдно!
- Моисей, мне лучше знать, что делать. Иди проспись.
Моисей, всхлипывая и подвывая, ушел. А немного позже я услышал характерный женский плач и ор, каким наш возлюбленный народ оплакивает покойников. Через какое-то время появился наш Пророк — настроение его заметно приподнялось, хоть он и старался изобразить на лице траур.
- Господи, я сделал за Тебя Твою работу. Яд, конечно, не так эффектен, как небесный огонь, но ведь главное — справедливость, разве не так?