Глава 6.2
Муры не летели. По крайней мере, как было известно, этого не произойдёт до тех пор, пока мы не достигнем пропасти, разделяющей все десять королевств от Нуарланда. Шесть крылатых лошадок размеренно тянули карету по дорожке, проходящей через тихую теневую рощу, купающуюся в лучах парящего над кронами деревьев солнца. Такой завораживающий вид мог успокоить кого угодно, но, к сожалению, только не меня. Уставившись в мизерное окошко кареты, то и дело продумываю дальнейшие действия. Я ничего не знаю: ни о том, как требует вести себя этикет при дворе, ни о том, что можно, а что нельзя говорить, как говорить, сколько говорить – во всех познаниях огромная пропасть. И о чём я только думала, соглашаясь? Возможно, Гром прав, и у меня развито чрезмерное чувство опеки и долга? Или мне всё же не даёт покоя совесть? Не знаю...
В маленьком пространстве слишком душно. Корсет нежно-розового цвета платья жмёт, мешая дышать полной грудью. Проходив в нём несколько часов, я понимала, отчего Алисия так полюбила брюки. Которые, кстати, я всё-таки с собой прихватила на всякий случай, не взирая на предостережения Денара.
Изабелл же я так и не позволила помочь собрать вещи, отдав распоряжение не обращаться ко мне в течение всего оставшегося времени. Прошедшая ночь была длинная, мыслей слишком много, и, к счастью, вещей тоже, что помогло хотя бы временно отвлечься, пока аккуратно складывала наряды.
Разглядывая попавшийся на глаза очередной кустик, думаю о парне, смирно сидящем по левую сторону от меня. Мы по-прежнему не разговариваем. Он даже не стал притворяться радушным защитником, пока я прощалась с Денаром. С хмурым видом молча прошёл мимо, сел в карету и ждал, когда присоединюсь к нему. Временный брат не стал задавать вопросов о нашей размолвке, лишь напоследок одарил сочувствующем взглядом и сказал мне: «Крепись, он рано или поздно остынет».
«Не остынет», – хотелось ответить ему, возможно, Громской и простил бы Алисии её желание помочь брату, мне же Гром не простит этого никогда. И это не удивляло, в прошлый раз, когда меня посетило подобное желание, заплатить ему пришлось не меньше моего, если не больше. Я до сих пор помню избитое лицо парня, которое заживало несколько недель, порез на левой руке, шрам которого не исчезнет никогда, и его взгляд в тот момент, когда мы выбрались из переделки – грозный и в то же время заботливый, жалеющий и тут же наказывающий, отчаянный и сразу же ликующий, что на мне не осталось ни единого следа. Он успел прийти вовремя и принял мою расплату не себя...
Снова вздыхаю и не знаю уже, как поудобнее устроиться. Съезжаю на сидении пониже и разглаживаю гладкую ткань юбки, водя пальцами по вышитым золотыми нитями узорам и занимая себя разглядыванием на некоторое время, пока дорога не становится ухабистей. Перевожу взгляд и вижу, что ряды деревьев редеют, а на замену им начинают попадаться низенькие, тесные домики, разбросанные по полям в произвольном порядке. Изначально практически все выглядят заброшенными, пока на глаза не бросаются то над одним, то над другим клубы дыма, зажженных печей. Не смотря на вовсю парящее яркое солнце, посёлок окрашен серым цветом уныния. Прогнившие нижние деревяшки кренят всю конструкцию домиков в различные стороны, и в носу встаёт ощущение запаха сырости, который не может перебить даже резкий запах тлеющих брёвен.
От привидевшегося становится скверно и как-то не по себе. Чем дальше мы едем, тем количество домиков растёт, они располагаются плотнее друг к другу, но их конструкции ничем не надежнее прежних. Пустынные улицы заканчиваются и всё чаще встречаются люди. Моё сердце невольно сжимается, когда рассматриваю их внешний вид: серая оборванная одежда, серая грязная кожа, серые пустые глаза...
«Призрачная девушка», – всплывает, как напоминание.
Здесь такие призраки повсюду: хрупкие, костлявые тела; осторожные, вялые движения; болезный вид.
Судорожно втягиваю воздух, нижняя губа начинает подрагивать. Перед глазами драгоценная расческа, стоимостью в сотню, а-то и больше, крепких сухих досок; чистой, тёплой одежды; лекарств и еды.
– Вот, какое царство ты помогаешь ему сберечь, – с обречённостью в голосе бормочет Гром. Он хочет быть услышанным, но выставляет всё так, будто это просто мысли вслух. – Возможно, этим людям не помешал бы переворот.
Сердце жжёт истинность слов, я прочищаю горло и стараюсь скрыть дрожь в голосе.
– Это всего лишь одна деревня, ты не можешь судить обо всём царстве.
Я не верю собственным заявлениям, но мне нужно во что-то верить, чтобы не казнить себя за выбор.
Чувствую кожей его взгляд, и спустя несколько мгновений набираюсь смелости на него посмотреть. Гром не злой и даже не раздражённый, его глаза излучают печаль.
– Чтобы ты понимала, лисёнок, здесь королевство не как страна. Неймар – президент, а Денар – один из десяти мэров. То, что ты видишь, и есть все его владения.
Гром определённо не терял времени даром, выясняя подробности. А я даже не задумалась поинтересоваться, каков этот мир на самом деле, прежде чем на что-то решиться.
Смущённо отвожу взгляд и снова неотрывно разглядываю окрестности, избегая с ним разговора. В карете становится труднее дышать, осуждение Грома будто занимает всё пространство так, что мне хочется выбраться и унестись от него прочь, но я терплю, впиваясь пальцами в деревянную раму маленького оконца.
Мы, очевидно, подъезжаем к центу, одноэтажные домики сменяют дома в несколько этажей, переулки забиваются торговыми палатками, около которых толпится шумный народ. Облегчение вырывает из меня громкий выдох, кажется, я не дышала целую вечность. Не всё так плохо, прилавки ломятся от продуктов. Но это только первое впечатление, пока на глаза не попадается понурый грязный мальчишка, потерянно слоняющийся среди торопящихся людей. Он заглядывается на корзинки прохожих, глаза заискивающие, голодные, с дикостью смотрящие на продукты.
Ком в горле больше не проглатывается, я не могу убедить себя, что такое бывает везде. Тем более, в таком количестве. В глазах стоят слёзы, мне хочется выбраться из кареты и забрать мальчика с собой, привести его в поместье и просто кормить и кормить, пока щёки не станут пухлыми и румяными. Но я ничего не делаю, трусливо отодвигаюсь назад и задвигаю красную шторку, постыдно прячась от взглядов прохожих. Откидываю голову назад и, закрыв глаза, пытаюсь избавиться от увиденного. Могу ли я как-то это изменить? Возможно, мы попали сюда и вовсе не ради отбора? Внутри меня в ответ на мысли шевелится что-то знакомое, словно не могу никак вспомнить название старой песни, мотив которой навязчиво проигрывается в голове. Алисия знала, что творится в их королевстве, но почему-то ничего не пыталась изменить. Или пыталась?
Массирую пальцами резко за пульсировавшие от напряжения виски, ответ совсем близко, но схватить его всё равно, что поймать в кулак воздух. Думаю усерднее, как внезапно в уме всплывает воспоминание.
– Нам надо попасть в Нуарланд даже такой ценной, это наш шанс, как ты не понимаешь? – мой голос звучит странно, в нём слышится непривычная для меня мелодичность и мягкость, словно кто-то неспешно бродит по белым клавишам фортепьяно, и я понимаю, что этот голос принадлежал Алисии.
Прямо перед ней стоит Громской, и теперь я могу точно видеть, насколько они различны с Лёшей. Возможно, всё дело в бережном взгляде, с которым он смотрит на Алисию. На его лице отображается твёрдое неодобрение.
Он качает головой.
– Я не буду делить тебя с...
– Тебе и не придётся! – восклицает моя копия, перебивая возлюбленного. – Отбор всего лишь формальность! Один разговор с Неймаром может всё изменить, он всё поймёт, когда узнает о заговоре!
«Заговоре»?
Напрягаю память сильнее, изо всех сил пробираясь через плотный туман, но всё, что вижу, это снова непреклонное выражение лица Команда, балкон и ясную ночь вокруг них, а затем отблеск лезвия...
Меня выбрасывает в реальность, как подлодку в экстренном всплытии. Голову раскалывает резкая боль, и я морщусь, стараясь сориентироваться в пространстве, затем осматриваюсь по сторонам. За оконцем вновь проносятся один за другим бронзовые стволы деревьев, мы, видимо, удалились от поселения, и этот факт чуть расслабляет канат, затянувшийся вокруг шеи. С глубоким вздохом откидываюсь на спинку сидения и гляжу влево. Гром, очевидно подумавший, что я уснула, решил последовать моему примеру. Но я не спала, я даже не знаю, что это вообще было. Воспоминание? Видение? Кошмар?
Господи, где же ты Алисия? Клянусь, если появится хотя бы намёк, что она в то время, пока я разбираюсь в этой путанице, расхаживает в моём теле, тусуясь на вечеринках и по магазинам, постараюсь испортить ей жизнь всеми возможными способами. От мыслей о расправе отвлекает внезапный глухой удар о переднюю часть кузова кареты. Шуршание и мешканье, а затем повозку подбрасывает, когда под колеса одной стороны попадается мягкая горка. Становится жутко противно, когда в мыслях проносится предположение, на что мы могли наехать. Вперившись испуганным взглядом в ту самую стену, первые секунд десять не дышу, прислушиваясь к абсолютной тишине, только синхронное цоканье копыт, стремительно набирающих ритм. Езда тем времени заметно прибавляет и прибавляет скорости, и уже через минуты повозка несётся на всех порах. Нехорошее предчувствие заставляет сердце биться резвее, разгоняя по телу пропитанную жаром адреналина кровь. Смотрю на Грома и не могу поверить, что она приспокойненько посапывает, то и дело ударяясь щекой о кулак, который подставил под лицо вместо подушки, на каждой попавшейся под колёса кочке. Вероятно, этой ночью ему было не до сна, а от мысли «кто ему мешал спать» в крови добавляет жара ещё и неожиданное раздражение.
Толкаю его в плечо, причём сил вообще не желаю, и уже неизвестно: хочу разбудить, или же просто ударить, но Гром с первого раза не просыпается. Приходится стукнуть несколько раз, и не скажу, что мне не доставляет это удовольствия.
– Гром! – не выдерживаю я, прикрикнув.
Наконец, он неохотно приоткрывает один глаз и вздёргивает бровь.
– Что-то не так, – говорю я встревоженно и указываю на то место, где слышался удар.
В этот момент, как раз, повозку подбрасывает, что основательно смахивает всю сонность с лица Лёши. Моментально открывается его второй глаз, сам он хмурится, соображая, что происходит, а затем сосредоточенно прислушивается к чему-то, что не могу слышать я, пока на его лице не проступает озарение. Резким движением он садится прямо и рывком задирает рукав. От открывшейся картины громко ахаю, прикрыв от потрясения рот. Его метки пылают.