Глава 7
– Ты из ума выжил? – цежу, вцепившись в рукав льняной рубахи Грома, собирающегося открыть дверцу кареты на полном ходу.
И это при том, что скорость езды такая, что любой гоночный автомобиль позавидует. Но Громова это вообще никак не смущает. Лицо серьёзное, взгляд решительный, брови хмурятся в недовольстве из-за того, что я – такая злодейка – удумала удерживать его от самоубийства.
– Мне надо узнать, что происходит до того, как метки спалят меня заживо! – пробует он вразумить меня на редкость педантичным тоном голоса.
Но вразумляться пока не собирается. Хватка на рукаве – единственное, что сейчас важно. Я так боюсь остаться во всём этом ужасе одна, что согласна на любой риск.
– Ты не высунешься туда, – продолжаю спорить. – Мало ли, что они горят? Возможно, они просто сломались!
Гром замирает, переставая перетягивать ткань, и в искреннем недоумении поднимает бровь.
– Сломались? – переспрашивает он, чуть ли не взвизгнув, явно разозлённый масштабом нелепости моего предположения. – Хватит глупостей, Алиса! Ты хоть понимаешь, что мы говорим о магических штуках, которые сейчас утверждают, что наши жизни под угрозой, а не о навигаторе!
Под угрозой будет его жизнь, если он вылезет. А без него и я здесь не протяну долго. Вот почему, я держу Грома, как единственный парашют на терпящем крушение самолёте.
– Там опасно! – продолжаю придумывать доводы.
– Здесь тоже! – кричит он, и, чёрт, с этим не особо поспоришь. – Мы, возможно, вот-вот разобьёмся, а ты переживаешь из-за того, что я просто посмотрю, что там происходит.
Но этим всё не закончится. Я знаю, Гром знает, да сама Вселенная подсказывает мне, что там что-то не так.
Пальцы ослабляют хватку, понимание слегка сдувает тумана с паники, затмившей рассудок, но страх так и твердит, что он разобьётся, что стукнется о дерево, что не удержится и, упав, попадёт под колёса повозки.
К пальцам вновь возвращается сила, я дёргаю его руку на себя, стараясь обернуть свою руку поверх его, что бы уж наверняка не смог выбраться. Можно было и две руки обернуть, но тогда боюсь, что не справлюсь с собой от противоречий в чувствах.
– Не надо, не уходи! – последнее, что я когда-либо планировала сделать в этой жизни, это умолять Грома остаться со мной, но страх творит разные чудеса. – Муры — сильные жеребцы, им просто нужно довести нас до каньона и на этом всё кончится, когда те полетят.
Взгляд Лёши буквально кричит мне «Наивная!», но он имеет воспитанность об этом умолчать.
– Здесь не только муры – достаточно сильные, – ровный голос призван снова вселить в меня благоразумие, но Громову едва даётся держаться этой интонации. Я вижу, что его так и распирает от желания хорошенько встряхнуть меня. – И сейчас я – твой ильшан, – продолжает он, – наверняка Громскому не раз пришлось побывать в таких ситуациях. Моя задача – спасти тебя, и ряди всего святого, лисёнок, отпусти меня и дай выполнять свою работу, раз уж она у меня нынче такая!
Аргумент. Мои пальцы даже сразу расслабились. Чувство неоспоримой безопасности затапливает ощущением тепла в груди. Вот, что ощущала Алисия, находясь всю жизнь под надёжным крылом Команда. Она ни секунды в нём не сомневалась, целиком и полностью доверяя ему жизнь.
«Только он и стал её погибелью», – внезапно проносится в мыслях, и я резко шарахаюсь назад, вытаращившись на Грома.
Почему он не слышит этого? Или слышит, но просто не говорит?
Беру мысль «устроить ему допрос» на заметку, и обещаю, что расскажу ему всё, что знаю, сразу же, как останемся живы после этого испытания. Если останемся живы, подсказывает внутренний голос, и я как никогда с ним солидарна.
– Ладно, твоя взяла, Рембо. Спаси нас!
Наполнившись боевым настроем, я даже вскидываю рукой, изображая что-то вроде знака поддержки, но Лёша этого не оценивает. Он как-то слишком красноречиво закатывает глаза, а затем, что-то ворча под нос от том, насколько низко приходится пригибаться, поворачивается к дверце. Мне требуется собрать всё нетерпение в кулак и зажмуриться, чтобы не впасть в истерику и снова не вцепиться в рукав Грома. Слышится, как отъезжает маленькая задвижка, и тут же шум ропота копыт наполняет всё пространство кареты. Зажмуриваюсь сильнее. Гром не упадёт, не упадёт...
– Проклятие! – раздаётся громко и шум в одночасье стихает, когда задвижка снова закрывается.
Осторожно приоткрываю глаз, Гром уже на месте, и его потерявшее цвет лицо всё мне рассказывает ещё до того, как он говорит:
– У нас серьёзные проблемы.
Как будто могло быть иначе?
Я не хочу знать ответ, но:
– Что это значит?
Гром проводит рукой по лицу, смотрит обратно на дверцу кареты, чтобы скрыть беспокойство, которое всё равно замечаю.
– Кучера нет, повозка мчится сама по себе.
«Мягкая горка», – бррр, от воспоминания передёргивает.
– Как... как это могло произойти? Я слышала удар, но и подумать не могла, что кучер упал.
Мрачное выражение лица соседа по несчастью подсказывает, что кучер вовсе не упал.
– Там кровь, Алис, – говорит он осторожно, пытаясь избежать моей паники. – Очевидно, нас хотят убить.
Паники, на удивление, нет, напротив, разум складывает некоторые части мозаики. Медленно качаю головой.
– Нет, нам хотят помешать попасть в Нуар. – Гром уже открывает рот, чтобы прояснить, о чём я, но перебиваю его. – Позже всё расскажу, – затем смотрю на него полным надежды взглядом. – Что нам теперь делать?
Лёша поджимает губы в тонкую линию, на обдумывание вариантов у него уходит несколько минут. Всё это время я молчу, боясь сбить его с мыслей, смиренно выжидая ответа.
– Я понятия не имею, как управлять повозкой, да даже если бы и знал, поводья сброшены. Но... – тут он делает паузу и пробует выдать подобие виноватой улыбки. – У меня, вроде как, есть идея.
***
Поверить не могу, что Гром уговорил меня на такое. Кажется, я согласие-то давала под каким-то умелым видом гипноза. Однако, я точно знала, что хочу жить, поэтому спорить с его задумкой хоть и очень хотелось, так как она смахивала на сверхэкстремальное самоубийство, было совсем не разумно.Он снова осмелился на трюк и проверил, как обстоят наши дела, и оказалось весьма плохо. Просвет над каньоном уже в зоне видимости, на всё про всё у нас минут десять, возможно, пятнадцать.Приготовившись действовать, он спешно оглядывает моё платье и хмурится от его вида.– Его надо снять, – приказным голосом говорит Громов, и я ощетиниваюсь от неожиданности, резко отступая назад.– Что? Снять платье? Только через мой труп! – заявляю твёрдо и точно знаю, что не сделаю этого ни под какой угрозой, которая отчётливо сверкает в его насыщенно бирюзовых глазах.Парень определённо злится, но при этом умудряется держаться беспечности. Он пожимает плечом, осматривая меня пренебрежительным взглядом.– Что ж... такая возможность, как раз, может наступить для тебя через пару минут.Гром не спорит, просто разворачивается, чтобы открыть дверцу, собираясь оставить меня одну.– Лёш, подожди, – перехватываю его за руку и принуждаю повернуться. – Я не могу остаться без платья! – это не отчаяние, слова звучат как мольба. – Что я буду делать, если меня кто-нибудь увидит?Господи, да такая мысль даже в голове не укладывается.– Лучше подумай, что ты будешь делать на дне каньона, когда повозка разобьётся! Так и слышу, как слагают легенды о бесстрашной принцессе: «Она не отступила даже перед лицом смерти, оставшись верной своей чести!»Ирония в его голосе звучит зло, хоть он и кривляется, передразнивая театральным голосом, словно подлый, маленький паршивец, каковым и был всё детство.Из ушей валит пар, внутри меня бушует адское пламя гнева, посмотрела бы я на него, если бы его заставили совершать каскадёрские трюки, например, в одних «семейках».Между нами воцаряется взрывоопасная тишина, никто и словом не обмолвится, что времени на споры совсем нет. Правда Гром не выдерживает первым, едва ли не завыв от раздражения, он возводит очи к потолку кареты.– О, ради всего святого, отними же ты уже, наконец, у этой женщины хоть капельку упрямства! – воздав свою наигранную молитву, он смотрит на меня и быстро сменяется в выражении лица, задумчиво оглядывая низ платья. И я почти чувствую запах трения его шестерёнок, насколько он занят интенсивным анализом. – Не хочешь снимать платья, тогда сделаем так!Как «так» он не уточняет, я не успеваю моргнуть, Гром уже на коленях, а его голова под платьем. Глаза округляются, меня распирает от возмущения.Да что... что... что он себе позволяет!Но снова не успеваю озвучить и слова, как несносный мерзавец достаёт из-за пояса охотничий нож и также шустро засовывает его под платье. Вот тут-то я язык и прикусываю и стою как никогда смирно. Не очень хочется провоцировать человека, держащего настолько острый предмет вблизи твоего тела.Быстрый вжик, и что-то трещит по швам. Нижние юбы настойчиво тянут вниз. Кхрхр, и оборванные края стремительно скатываются по обнажённым бёдрам вниз к трясущимся лодыжкам. Гром замирает, по-видимому, не до конца продумавший, что откроется его взору, когда спадут юбы.В солнечном сплетение неймется от вороха внезапных эмоций, меня пробирает странным чертовски сильным чувством, смущение топит щёки румяным огнём.Просто одно представление... лицо Грома прямо, напротив...Бог ты мой, какой ужас!Но ужас – это ещё мягко сказано. Реакция тела – вот, что немыслимо пугает. Сердцебиение ускоряется, синхронизируя гулом в ушах с резвым цоканьем копыт, жар охватывает тело с головы до пят, воздуха становится всё меньше, температура вокруг всё горячее. Ещё немного и я, возможно, взвизгну, насколько не могу больше выдерживать накапливаемого напряжения.Слава богам, Гром, наконец, оживает, вот только его движения становятся сверхосторожными. Он тянется к чему-то вверх, что находится на шве талии, и я прикусываю губу, чтобы ни за что не издать писка: почти неуловимое шарканье грубой ткани рукава о кожу – держусь; касания шероховатого ребра ладони в районе линии бикини – держусь;медленный выдох, растекающийся по нежной коже тёплой волной – и я не выдерживаю. Пробирает резкая дрожь, и меня ломает. С губ срывается изумлённый вздох, и я сжимаю с силой бёдра, не способная больше выдерживать напряжения в теле.Чтобы там ни собирался сделать Гром, он определённо решает от этого отказаться. Мгновение – и его тёмная макушка мелькает в поле зрения. Но я не хочу смотреть на него. Господи, да я вообще не хочу никогда больше смотреть ему в глаза. Было бы идеально, если бы пол кареты прямо сейчас разверзался, и я провалилась под землю...Краем глаза замечаю его потупившийся взор, сконцентрированный на платье в районе моих коленей, пока он, наконец, не поднимает снова нож так поспешно, словно вспомнил, зачем вообще на него смотрит. Остриё прорезает ткань. На сей раз он действует очень быстро, несколько секунд и длинна платья становится чуть выше колена. А затем с той же поспешностью поднимается, но глядит хоть куда, только не на меня. Его растерянное выражение лица заставляет меня покраснеть до уровня перца Чили.Господи, стыд же какой!Гром прочищает горло, мы оба по-прежнему избегаем смотреть друг другу в глаза.– Ну вот, – начинает как-то скомкано и не решительно, – теперь никто не увидит, что у тебя под платьем, – на последнем слове он запинается, и наши взгляды встречаются, когда оба понимаем, насколько это звучит двусмысленно.Как ни странно, Гром смущён не меньше моего, взгляд его ярких глаз, будто вопрошает прощения, но лучше от этого не становится.Хочется заскулить, как чёрт возьми, мне неловко, но, взяв себя в руки, небрежно киваю.– Спасибо, – звучит как «псибо», насколько тороплюсь отделаться от его глаз.Ещё секунда, и Гром, наконец, отворачивается.– Надеюсь нам повезёт, – говорит он, прежде чем открыть дверцу.– Ага, – бросаю в ответ, хотя сама думаю, что мне повезёт, если только сверну себе шею.