Нас объединяло молчание

Наступил расцвет мая, наполненный густым запахом нагретой солнцем хвои. Школьная пора подходила к концу: тесты остались позади, и хотя впереди поджидали экзамены, Лео находился в сладком предвкушении больших перемен и начала совершенно новой жизненной главы.

В рабочее время он сидел на крыльце и увлечённо рисовал. Карандаш летал по бумаге, воссоздавая портрет с гордым носом, острым подбородком и ровной чёлкой.

— Меня рисуешь? — Нетти возникла из ниоткуда. На ней была майка с принтом Bauhaus, пышная юбка-пачка поверх дырявых колготок, а волосы девушка собрала в два хвостика.

— Да... — Лео вздрогнул, когда она приблизилась, но не оторвался от работы.

— Красиво получается, так графично. Сразу вспоминаются работы Рэймонда Петтибона.

— Спасибо... Рад, что в моих набросках ты увидела Петтибона.

Девушка приземлилась рядом, плечом к плечу с парнем. Массивные Demonia на ступеньках напоминали два миниатюрных танка.

— Джимми сказал, что у него есть время завтра вечером, — сказала она как бы между делом. — Если мы всё ещё хотим то, о чём мы говорили...

Лео отложил карандаш. На вечеринке всплыла тема парных тату, но ребятам хотелось чего-то говорящего и личного — без пошлых имён в сердечках и прочего «уайт-трэша». Когда он сделал и показал набросок, Нетти долго молчала, а затем сказала: «Да».

— Я хочу, — ответил он.

— И не боишься?

— Чего? У меня куча пирсинга и уже есть тату.

Она ответила притворным фырканьем, но Лео не упустил момент, когда уголки её губ дрогнули.

— Пай тоже идёт. Сказал, хочет что-нибудь минималистичное, но со скрытым смыслом. Страшно представить, что он там в итоге выберет.

— Лист конопли?

— Слишком банально для Пая, он же хочет смысл.

Билл пил кофе под олдскул-рок, Марк возился с посудой, а Пай отлынивал от работы за углом. Солнце тем временем коснулось горизонта, заливая небо глубокой лазурью.

В подвальном помещении старого дома скрывался тату-салон, в котором работал Джимми. Сразу при входе в нос бил резкий запах антисептика, смешанный с запахом пигментов. На стенах теснились наброски работ мастеров — от олдскульных черепов до головокружительно сложных композиций.

— Пришли всё-таки, — Джимми вышел из подсобки, вытирая руки бумажным полотенцем. — Ну, показывайте, что придумали.

Лео протянул блокнот. На развороте был рисунок двух скелетов, скованных неделимым обетом: их соединяла бесконечная, туго спутанная лента кишечника. Гнилая нить жизни тянулась изо рта одного прямиком в чрево другого, создавая неразрываемое соитие. Внизу идея сопровождалась строкой из песни «Bela Lugosi's Dead»: «Летучие мыши покинули колокольню», оформленной мелким шрифтом в готическом стиле.

— Bauhaus и кишки, — вглядываясь, проговорил Джимми. — Мне нравится. Вам обоим бить?

— Нам троим, — поправила Нетти. — Пай тоже хочет.

— Пай, — Джимми окликнул хиппи, который заворожённо, словно узнав друга детства, рассматривал плакат с японским драконом. — А ты что хочешь?

— Чел, — Пай обернулся, поглаживая длинные волосы. — Что-то такое... ну, олицетворяющее меня. Я хочу отдать дань The Doors, набив «Прорвись на ту сторону» на внутренней стороне губы. Представь, прямо там, откуда вырываются мои слова, будет лозунг Короля Ящериц о призыве к расширению границ сознания и самопознания. Ну скажи, разве не гениально я придумал?

— Возможно, — кивнул Джимми. — Лео, как я понимаю, тату делаем вам на запястьях?

— И тонкими линиями, — предупредила Нетти.

— Я знаю свою работу, не учи.

Нетти заняла место первой. Девушка принялась снимать ворох браслетов, и, когда металл перестал скрывать белоснежную кожу, Лео впервые увидел её предплечья во всех подробностях. Украшения прятали россыпь бледных шрамов, перемежавшихся с пугающе ровными фиолетовыми полосами. Заметив пристальный взгляд Лео, Нетти без тени смущения бросила:

— Ну как? — в её голосе слышался вызов.

Леонард перехватил её свободную руку, бережно разворачивая ладонью вверх. Между ними царило совершенное понимание. На его запястьях и ногах, так же как и на её, пожизненно сохранились выбеленные временем полосы, свидетельствующие о пережитых тяжёлых месяцах. Лео осознавал, что девушка принимала его шрамы так же спокойно, как и свои собственные — без тени осуждения, с тем абсолютным принятием, на которое способен лишь знающий истинную цену этой боли.

— Лео, — она осторожно потянула ладонь на себя, напоминая ему о том, что они не одни.

— Извини, — вкрадчиво произнёс он, не давая словам улететь дальше её плеча. — Просто твои руки такие красивые, такие аккуратные, словно из фарфора.

Пока Джимми занимался настройкой машинки, а Пай, приоткрыв рот, заворожённо разглядывал татуировки на телах посетителей студии, Нетти и Лео изучали отпечатки прошлого, запечатлённые на телах друг друга. Девушка склонилась и очень осторожно дотронулась губами до самого глубокого шрама на его запястье.

— Твои ещё красивее, — она подняла на него глаза. — С тонкими пальцами, как у пианиста, но самое прекрасное в них то, что ты справился со всем, что было, и справишься со всем, что будет.

— Ты тоже, — отозвался он, чувствуя, как защипало в носу от сказанных слов.

— Мы, — поправила она.

— Ребята, — кашлянул Джимми, разрушая момент, — я всё понимаю: драма, любовь, но у меня клиенты через два часа, давайте уже делать тату, а? Успеете ещё поцеловаться.

Нетти ответила коротким фырканьем, а Лео, напоследок едва коснувшись её пальцев своими, отстранился и опустился на диван подле Пая.

Вскоре все трое обзавелись новыми татуировками, укрытыми защитной плёнкой. Тела Лео и Нетти теперь украшали два сплетённых скелета, а на коже Пая запечатлелось жизненное кредо Джима Моррисона.

— Это лучший день в моей жизни, — объявил Пай, оттопырив губу. — Наравне с тем днём, когда я впервые попробовал «Черри Пай» в семнадцать.

— Пай, ты сейчас слово в слово повторил то же самое, что говорил на вечеринке, когда мы с Лео начали отношения. Или тебя уже память начала подводить? — Нетти старалась говорить строго, но улыбка её выдавала.

— Подруга, я же не виноват, что в моей жизни так много классных моментов, что нельзя выбрать лучший! Всё, мне больно открывать рот, я молчу.

— Я уже думала, умру раньше, чем ты скажешь эти слова.

Пока ребята обыскивали свои вещи, чтобы оплатить работу Джимми, Пай принялся обшаривать карманы вельветовых брюк в надежде наскрести немного налички.

— Ничего не надо, считайте это моим подношением вашей готической паре, — сказал он, отказываясь принимать деньги за работу. — Приходите ещё, следующую татуху сделаю со скидкой.

— Идёт, — ответила девушка, увлекая Лео и Пая за собой.

Вечер пара застала в комнате Нетти. За окном темнело, а из динамиков проигрывателя раздавался меланхоличный голос Ронни Морингса, музыкант привычно жаловался на любовь. Прислонившись к оконной раме, они курили и молча наблюдали за засыпающим городом.

— Мистер Фиенд, покажи мне блокнот, — неожиданно попросила Нетти.

— Весь?

— Весь.

Лео передал ей потёртый молескин, покрытый немногочисленными стикерами с изображением Deafheaven, Lifelover и Type O Negative. Нетти не спеша переворачивала страницы, вглядываясь в рисунки. На бумаге запечатлелись мрачные пейзажи и искажённые фигуры, а пессимизм Шопенгауэра и Камю переплетался с его собственными, глубоко личными размышлениями.

— Это гениально, — сказала она наконец. — Ты правда всё это пишешь?

— Писал, сейчас реже. Это не первый мой блокнот.

— Не бросай. — Она посмотрела ему прямо в лицо. — Если ты прекратишь, мир лишится чего-то важного, ты должен продолжать говорить.

Она перелистнула последние страницы. Там, набросанный совсем недавно, обнаружился ещё один портрет: Нетти с камерой в тонком полупрозрачном белье нежилась в кровати, волосы раскинуты по подушке. Девушка смотрела на зрителя с фирменной вызывающей смелостью и чуть уловимой неотъемлемой насмешкой.

— Это когда ты нарисовал?

— Ой, это... — он покраснел, сделав слабую попытку забрать свои записи, но она ловко увернулась. — Это... ладно... набросал после той ночи у тебя. Я помню, мы проговорили до рассвета, ты заснула, а я так и не смог сомкнуть глаз.

— Лео... — она осторожно коснулась кончиками пальцев штрихов на бумаге. — Ты видишь меня такой?

— Это единственный мой рисунок, где я не пытался ничего приукрасить или скрыть.

Оставив блокнот в стороне, она поднялась и сократила расстояние между ними. Потянувшись вверх, Нетти мягко взяла его лицо в ладони, заставляя смотреть прямо на себя.

— Ты даже не представляешь, насколько ты потрясающий, Лео, — сказала она.

— Если бы ты заглянула глубже, ты бы увидела самого заурядного человека на свете.

— Не пытайся спрятаться за скромностью, — прошептала она, не сводя глаз с его губ. — Оставь страдания своим античным философам, их имён я всё равно не выговорю. Ты — невероятный, самый невероятный мальчик из всех, кого я встречала, и не смей делать вид, что слышишь это в первый раз.

Нетти накрыла Лео властным поцелуем, в котором сладость мёда смешивалась с горечью пепла. Пока её ладони скользили под футболкой, пересчитывая каждый изгиб рёбер, выученный ею до мельчайших подробностей, она продолжала жадно отвечать на его робкие касания, желая впитать их в себя и раствориться в этом моменте, как первый луч солнца в уходящей ночи.

— Ляг, — она подтолкнула его назад, к смятым простыням.

Лео, пленённый красотой, опустился на постель и заворожённо следил за каждым её неспешным движением, пока она избавлялась от остатков одежды. Когда Нетти щёлкнула выключателем, тёплый свет ночника разлился по комнате, и её кожа, усыпанная многочисленными созвездиями родинок, отразилась молочно-белым сиянием. Встав на колени перед кроватью, она заставила смотреть на себя сверху вниз. Затем неспешно, не разрывая зрительного контакта ни на секунду, Нетти накрыла ладонями пояс джинсов и одним ловким движением потянула замок вниз.

— Хочешь этого? — Она склонила голову набок, дразня его близостью и обезоруживающей прямотой.

Слово застряло в горле, он мог лишь судорожно кивнуть. Сидя на постели, Лео смотрел на свою несравнимую Нетти с бесконечным благоговением, которое обычно хранят для залов с великими полотнами. Он так и не решился нарушить момент сорвавшимся голосом.

Девушка действовала уверенно, со знанием дела, но томительно медленно. Прохладные, с вызывающе чёрным лаком пальцы скользнули под резинку боксеров, плавно стягивая их. Лео послушно приподнял бёдра, помогая ей, и именно в это мгновение его настигло осознание: он лежит перед ней совершенно нагим. Впервые в жизни он был настолько беззащитен и открыт перед другим человеком. Удивительно, но страха не было — вместо него по венам потекло абсолютное и безграничное доверие, которого он не испытывал ни к кому на свете.

— Ты такой красивый, — произнесла Нетти без намёка на лесть. — Везде.

Она склонилась ниже, и её губы опалили кожу чуть выше паха. Лео непроизвольно вздрогнул, выгибаясь навстречу, до белизны в костяшках впиваясь пальцами в покрывало. Влажная линия вдоль тазовой кости, короткий росчерк языка — и всё вокруг перестало существовать. Когда её рот накрыл пульсирующее основание, мысли брызнули врассыпную, как напуганные птицы. Остались лишь жар её губ, диктуемый ею ритм и этот соблазнительный, сладострастный звук общего удовольствия, вызвавший по всему телу очередную судорогу.

— Нетти... — выдохнул он, чувствуя, что ещё секунда — и он не выдержит, но просить её приостановиться было выше его сил.

Девушка улыбнулась парню, не прерываясь, и её игривый взгляд из-под чёлки стал финалом. В этой интимной дерзости было столько огня, что остатки самообладания Лео рассыпались в прах.

Он кончил с тихим стоном, выгибаясь всем телом. Рука практически невесомо легла ей на волосы, даже на пике он боялся испортить причёску или причинить боль. Она приняла в себя каждую каплю, не отстраняясь, и только когда дрожь окончательно отпустила его, медленно выпрямилась, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— М-м-м, — протянула она, кокетливо слизывая каплю с уголка губ, не сводя с него глаз. — А ты вкусный, мистер Фиенд.

Лео лежал, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Раньше он и вообразить не мог, что наяву познает подобную интимность и что кто-то захочет вот так, страстно и добровольно, опуститься перед ним на колени. Физическое наслаждение смешалось с более важным осознанием, поднимающимся из самой глубины души. Возможно, именно сейчас Леонард наконец увидел истинное лицо любви — и у неё было лицо Нетти.

— Иди ко мне, — пророкотал он с хрипотцой, протягивая ладонь.

Переместившись на кровать, она всем телом прижалась к парню, доверчиво спрятав голову у него на груди. Лео чувствовал щекочущие подбородок пряди и вдыхал древесный аромат пачули, отчётливо понимая, что этот запах он хочет пронести через всю жизнь.

— Ты как? — спросила она, очерчивая пальцем логотип «Bethlehem» под грудью.

— Я... — он запнулся, подбирая слова. — Я никогда раньше... это было так...

— Знаю, и я дорожу тем, что первая у тебя, — она оторвалась от груди, ловя его взор.

— И я так дорожу тобой... — он нежно провёл ладонью по её щеке.

— Лео, — вкрадчиво начала Нетти, сменив неизменный вызывающий тон на несвойственную ей мягкость.

— М?

— Я влюблена в тебя. В изгиб твоих губ, в каждый шрам и родинку, в твой запах... Я не могу перестать любоваться тем, как уложены твои волосы, твоей улыбкой, тем, как кольца блестят на твоих пальцах. В тебе нет ни одной черты, которая бы не нравилась мне. Я влюбилась в тебя всего, Лео.

Воздуха в комнате перестало хватать. Парень вглядывался в бездонные глаза Нетти, подчёркнутые разводами туши, линию её губ, крохотную родинку над верхней губой и ощущал, как в нём с треском разлетается плотина, высвобождая всё то, что он так долго и мучительно сдерживал.

— И я, — его голос надломился. — Я тоже влюблён, так сильно, что становится страшно. Боюсь очнуться и понять, что тебя нет, что ты мне просто померещилась.

— Я здесь, и я никуда не денусь, — отрезала она, в голосе зазвучала сталь. — Уйду только если сам меня попросишь об этом.

— Нет, — выдавил он сквозь ком в горле, крепче прижимая Нетти к себе, словно само это предположение было физически болезненным. — Ни за что.

В комнате царило молчание, наполненное звуками ночи: мерным шелестом ветра, отголосками далёкого лая и неспешным ходом домашних часов.

— Спорим, Пай прямо сейчас сидит с Мэрилин, проповедует ей свою философию гедонизма, — вдруг сказала Нетти.

— Скорее учит её курить косяк, — Лео издал короткий смешок, представив эту картину.

— Жаль Мэрилин, она точно не заслужила подобной пытки.

— Думаю, ей всё равно.

— А нам не всё равно, — Нетти поцеловала его в ключицу. — Нам совсем не всё равно.

— Нет, — согласился Лео, обнимая её крепче. — Не всё равно.

Снаружи угасал майский вечер. Где-то в гараже Пая гремела музыка, в огромном доме Картеров отец Джейка, по обыкновению, за ужином погрузился в тяжёлое молчание, а окно Хейли, возможно, снова светилось точно так же, как в те вечера, когда им любовался Лео. Но здесь и сейчас, в комнате, пестрящей развешанными куклами, время не шло. Леонард и Нетти остались только вдвоём, и было совершенно неважно, горит ли у Хейли свет и озаряет ли он то место, где раньше подросток оставлял свои следы.