Нас объединяло молчание

Школьные будни превратились в многотонную рутину. Лео приходил, отбывал уроки, общался с Майлзом, который, заметив перемену в друге, перестал лезть с вопросами о Хейли и просто находился рядом. Всё реже друзья засиживались в библиотеке, у Лео сменились приоритеты. Школа отошла на задний план, превратилась в обязательную формальность перед жизнью, которая начиналась после девяти вечера за стойкой «Рифф и Ростбиф».

Работа у Билла представляла собой выполнение простых задач, уважительное «без обид» и мир ночных людей, которые не требовали от него быть кем-то, кроме себя. Лео научился варить почти приличный кофе, отличать постоянного клиента от дальнобойщика и ловить едва заметный кивок Билла, когда нужно было подлить кому-то напиток за счёт заведения.

Но главным открытием оказались окружающие люди.

Пай был тем редким типом человека, который принимал тебя целиком, не пытаясь что-то исправить. Он мог, убирая столы, завести разговор о философии жирных бургеров, а через пять минут, залипая на трещину в потолке, рассуждать о том, как она напоминает ему Мексику на карте мира. Парня не смущали долгие паузы Лео, он ждал, и после ответа говорил нечто вроде: «Ну, короче, чел, ты прав». На днях он принёс Лео в подарок потрёпанный винил-концертник Pink Floyd «P. U. L. S. E.».

— Нашёл на блошином рынке и подумал, тебе зайдёт. Там такая гитара... просто космос, чел.

Лео, у которого уже в коллекции числилась эта запись, взял её и кивнул:

— Спасибо, это лучший подарок за последнее время.

После работы Лео и Нетти часто оставались, сидели за дальним столиком, пили остывший чай и общались. В один вечер разговор зашёл о музыке.

— Да ладно?! У тебя целая коллекция винила, — сказала Нетти, подпирая подбородок ладонью. Бордовые губы девушки приоткрылись. — Что там, кроме пост-рока и депрессивного блэка? Признавайся.

Лицо Лео озарила непривычная для него улыбка.

— Есть... много разного: советская электроника восьмидесятых, музыка Эдуарда Артемьева и «Альянс» — это от деда. Конечно, норвежский блэк-метал, но не тот, что все знают, а что-то вроде раннего Ulver. Ещё есть Alcest, My Dying Bride ставлю в особенно мрачные дни, и... ну, немного дарквейва: Clan of Xymox, The Cassandra Complex.

Нетти слушала, её глаза блестели.

— Xymox! Я обожаю «A Day»! — восторженно проговорила она. — Боже, я думала, я одна в этом городишке их знаю. У меня есть кассета с ними, записанная с другой кассеты, качество просто ужасное, но это неважно. — Нетти помолчала. — А из современного? Drab Majesty слушаешь?

— Конечно, и She Past Away, и ещё есть одна исландская группа, совсем андеграундная — Kælan Mikla. Их музыка подобна чтению древних гальдрабуков.

Угрюмый блэкарь и эпатажная готесса сидели напротив друг друга в пыльной придорожной кафешке. Глаза обоих застыли в немом восторге, осознавая невероятную редкость встречи.

— Знаешь, — тихо сказала Нетти, — я всегда чувствовала себя фриком не из-за внешности, а из-за того, что внутри, из-за того, что мне нравится. И похоже... ты такой же, только твои способы справляться более концептуальные, что ли. Ты не просто носишь чёрное, ты в нём живёшь и мыслишь им.

— «Красота без выражения — это скучно», — ответил Лео на искренность Нетти цитатой Чарльза Рида.

Сквозь слой светлого тонального крема проступил лёгкий румянец.

— Точно, — девушка вертела в руках пустой стакан. — А что насчёт фотографии? Ты упоминал, что у тебя есть фотоаппарат деда.

— Да, я даже немного снимал раньше, но мне ближе рисунок. Фотография запечатлевает жизнь, а я предпочитаю держаться от реальности подальше.

— А может, ты смотришь не туда? — Нетти наклонилась к нему. — Искусство фотографии показывает не то, что есть, а то, что видит автор, практически так же, как с картиной. Ты же тоже видишь мир по-своему. Попробуй поймать, уловить что-то своё: тени, слякоть, дорожные знаки, брошенные вещи, которые красивы именно потому, что брошены.

Лео вспомнил свой плёночный снимок в ванной, одну из последних попыток показать себя.

— Может, попробую, — сказал он.

— Приноси фотоаппарат, — предложила девушка. — В выходные мы можем сходить на свалку старых машин на окраине, или на железнодорожные пути, или в парк, если будет туман. Покажу тебе, как вижу я, а ты покажешь, как видишь ты.

— Договорились, — кивнул Лео.

Между тем дома происходили перемены. Сьюзан чаще задерживалась после работы в библиотеке. Лео несколько раз замечал в холодильнике остатки еды не в стиле маминых блюд, которая явно готовилась на двоих. Однажды вечером, вернувшись с работы раньше, он услышал из гостиной негромкий материнский смех и низкий баритональный голос. Пройдя по холлу, заглянул в комнату и увидел мать с мистером Гаррисоном, сидящих на диване. Между ними лежала раскрытая книга, но они её не читали. Мужчина с улыбкой что-то объяснял женщине, на лице Сьюзан покоились лёгкость и счастье, которых Лео не видел годами. Парень тихо прошёл в свою комнату, на душе стало теплее и спокойнее, ведь Гаррисон смотрел на мать как на самую увлекательную книгу, которую он когда-либо открывал.

Лео встречал Хейли в школе каждый день. Вместе с Джейком девушка снова выглядела безупречно, часто улыбалась, но пустота из глаз никуда не исчезла, к ней добавилась апатия.

Майлз как-то проронил: «Слышал, Джейк хвастался, что на тех выходных они с Хейли попробовали кокаин».

Леонард не испытывал ни злорадства, ни жалости; он слушал друга с чувством отстранённой грусти, воспринимая девушку как персонажа из книги, чья дуга пошла по трагичному пути. И теперь, глядя на неё, он понимал, что внутри больше ничего не отзывается, как прежде. Всё, что Леонард испытал с Хейли, превратилось в значимый этап прошлого.

В субботу Лео достал с полки фотоаппарат деда, порывшись в тумбочке, нашёл несколько катушек плёнки и даже старенький экспонометр. Приведя в порядок объектив и зарядив плёнку, он с дрожащими от волнения и предвкушения руками отправился на встречу.

Нетти с зеркалкой в руках, в расклешённом чёрном пальто и высоких Demonia ждала нового знакомого у входа в «Рифф и Ростбиф». Когда Лео подошёл, девушка оценивающе посмотрела на его фотоаппарат.

— Ого, олдскул, круть. Пойдём, я знаю одно место.

Она привела его на заброшенную фабрику по переработке руды с гигантскими кирпичными корпусами, выбитыми окнами и ржавыми лестницами, уходящими в небо, вокруг ничего, кроме граффити, проросшей сквозь асфальт травы и гробовой тишины.

— Вот, — сказала девушка, широко раскинув руки. — Красота в упадке.

Сначала Лео снимал неуверенно, боялся ошибиться с настройками. Нетти старалась не лезть с советами, она снимала рядом, показывая своим примером, как ловить свет, падающий сквозь разбитую крышу, как снимать тень от решётки на стене, как найти в груде мусора одинокий, увядший цветок.

— Не думай о правилах, — сказала она, когда он замер перед очередным кадром. — Думай о том, что ты чувствуешь сейчас: грусть, одиночество, надежду? Пусть кадр расскажет об этом.

Он посмотрел на сосредоточенное лицо, взъерошенную от ветра чёлку и поднял камеру.

*щёлк*

И фото силуэта на фоне огромного, разбитого окна, открывающего вид на медовое небо, готово.

— Хорошо, — произнесла она, увидев его кадр в видоискателе камеры, когда он показал ей композицию. — Даже очень хорошо.

Леонард и Нетти просидели на развалинах до позднего вечера, передавая друг другу бутылку воды, разговаривая о страхах и о том, как тяжело быть другим в мире, который требует, чтобы ты не выделялся. Но в их беседе не было отчаяния или горечи поражения, ибо из слов каждого из них становилось ясно: оба предпочли бы сгореть в протесте, чем погаснуть, подчинившись чужой воле.

Возвращаясь, Нетти сказала:

— У меня в фотостудии, ну, как в фотостудии, в подвале у родителей, есть оборудование для проявки. Приходи, когда отснимешь плёнку, будем проявлять вместе. Это всегда напоминало мне спиритический сеанс: из полной пустоты вдруг выкристаллизовывается чей-то взгляд или пейзаж.

— Приду, — пообещал Лео.

Шагая домой с тяжёлой камерой на шее, но с невесомостью на душе, Лео не отпускали мысли о фотографии тёмной фигуры в длинном пальто ушедшей эпохи в объятиях заката и о новой волне интереса к фотоискусству.

Дома он поставил фотоаппарат на место, рядом с коллекцией винила. Пейзаж за окном оставался тем же, но в комнате Лео что-то необратимо менялось.