Глава 22. Неприкосновенность
Джейк Картер тренировался до изнеможения, видимо, пытаясь заглушить рой мыслей. Суд над Моррисом обернулся пирровой победой: Хейли ушла, репутация треснула — одни видели в нём жестокого мудака, другие — слабака, не сумевшего удержать девушку. Отец отчитал его за «отвлечение на ерунду и пустяки». Самое противное — пустота, которую он отныне чувствовал, сталкиваясь с Хейли в коридоре: она шла, не замечая его. Он ничего не приобрёл, осталась лишь зияющая дыра там, где раньше громыхала уверенность в своей власти.
Мир Лео начал медленно менять цвет. Конечно, не на розовый, никогда, но серость постепенно отступала, уступая место более глубоким, насыщенным тонам: тёмному индиго ночи, багровому закату и иногда золоту света в окне.
В последние дни он тратил вечера на долгие прогулки, маршрут вёл его через тихие улицы пригорода, и одна из них была улицей Хейли. Он не планировал становиться сталкером, её дом являлся лишь одной из точек на топографической карте.
В тот вечер в окне на втором этаже горел свет, а шторы не были до конца задёрнуты. Он замедлил шаг, уже готовый отвернуться, чтобы не вторгаться, и тогда увидел её. Хейли стояла спиной к окну, перед зеркалом, вероятно, только выйдя из душа. Полотенце девушка придерживала одной рукой, собираясь надеть пижаму. Всего на миг полотенце соскользнуло, но этого хватило.
Тонкая спина с выступающими лопатками, как у бабочки, тень между ними, изящный изгиб позвоночника. Свет от лампы золотил влажную кожу, очерчивая контур плеча, линию талии и мягкую тень у основания спины. Не идеальный кадр из кинофильма, а живая девушка с веснушками на плечах. В её неидеальности и нагой уязвимости затаилось такое великолепие, что Лео лишился дара речи. Он почувствовал благоговение и дикую, всепоглощающую нежность, смешанную с желанием, от которого кружилась голова.
Девушка подняла полотенце, завернулась в него, но прежде, чем отвернуться к зеркалу, проникающий в душу взгляд серых глаз встретился с его тенью за стеклом. Она замерла, и её губ коснулась едва уловимая, загадочная улыбка. Хейли вышла из поля зрения, игнорируя незашторенные окна.
Лео стоял как вкопанный, пульс барабанил в висках, заставляя чувствовать себя одновременно похитителем и посвящённым. Он нарушил границы и был прощён, более того, он был признан.
Резко сорвавшись с места, он бегом пустился домой, давление распирало виски. В своей комнате он лёг и разблокировал экран телефона трясущимися руками. Плюс одно сообщение, он замедлился, но, собравшись с духом, открыл его одним нажатием.
Хейли: «Ну что, сталкер, понравился вид?»
Лео резко выдохнул. Он печатал текст, стараясь, чтобы пальцы не подвели.
Лео: «это не вид. это целый мир, в котором я бы хотел заблудиться»
Хейли: «Ой, это опасный мир с пропастями под ногами и каменными завалами»
Лео: «я знаю цену неосторожности, и мой шаг достаточно лёгок, чтобы не вызвать обвала»
Ответ последовал после минутной паузы:
Хейли: «А если я хочу, чтобы ты вызвал обвал?»
Лео почувствовал, как по всему телу пробежала волна жара. Это уже не намёк, а провокация. Он закрыл глаза, представляя ту самую спину и изгиб позвоночника.
Лео: «тогда для начала мне понадобится взгляд, чтобы запомнить уголок каждого изгиба, каждый микрон тепла на коже. потом мне предстоит прикоснуться к ней вдохом, напиться её ароматом, и лишь тогда я позволяю себе прикоснуться подушечками пальцев, чтобы не давить, а с нежностью изучать, расшифровывая историю, которую написала на тебе жизнь и твоя собственная рука»
Он отправил и замер, ожидая реакции. Боялся, что перегнул, что это слишком.
Хейли: «Моя рука оставила там не историю, а шрамы»
Лео: «твои шрамы — мои маяки. я хотел бы провести губами по каждому, хотел бы преклониться перед ними»
Хейли, лёжа в постели, прикусила губу. Его слова совсем не походили на властные приказы Джейка или грязные подколы Брэндона. Это поэзия, посвящённая её повреждённости. Хейли ощутила нарастающее тепло внизу живота.
Хейли: «А что дальше?»
Лео: «мои губы найдут место на твоей шее, где бьётся пульс, и когда наши вдохи сплетутся воедино у впадины твоих ключиц, я буду очень медленным, потому что касаться тебя — как касаться старинной рукописи, которая может рассыпаться от неосторожного движения»
Хейли: «А я не хочу, чтобы ты боялся меня разбить, хочу, чтобы ты чувствовал, как я вся дрожу, и остановил эту дрожь или разогнал её до крика»
Лео взбил пряди непослушных волос и провёл рукой по лицу. В теле пульсировала неистовая готовность, тонкие пальцы проложили дорожку по коже, спускаясь к низу. Он продолжил писать дальше, уже не думая, а позволяя образам течь.
Лео: «я бы спустился ниже, к рёбрам, останавливаясь у впадины на животе и, чтобы ощутить, как ты дышишь, накрыл бы ладонью. а затем опустился бы на колени, ради того, чтобы распробовать тёплое и влажное святилище, впитывая твой вкус сильнее с каждым новым движением языка, пока твои пальцы не вцепились бы в мои волосы, держась, как за якорь в шторм»
Хейли: «Боже»
«Лео»
«Я сейчас прикасаюсь к себе, представляя, что это твои губы»
«Твои слова, они такие точные»
Лео: «позволь мне мысленно быть с тобой. я буду шептать тебе на ухо, пока волна не накроет тебя с головой. и я буду представлять, как это происходит, как твоё тело выгибается, замирает, обмякает, и ты дышишь, как после долгого бега»
Хейли: «Лео»
Лео: «я здесь»
Его рука исследовала пределы собственного тела.
Хейли: «Не останавливайся»
Лео продолжал описывать каждую деталь, каждое воображаемое прикосновение, каждую реакцию её тела. Он довёл Хейли до края и удерживал там, пока её тихий крик не раздался в тишине розовых стен.
Одновременно с ней Лео ускорился и кончил с её именем на губах, чувствуя, как по щекам катятся смешанные с наслаждением слёзы.
Через несколько мгновений, когда волна блаженства схлынула, Хейли написала:
Хейли: «Это было нереально»
Лео: «да»
Хейли: «Ты не представляешь»
«Никто и никогда так...»
Лео: «я знаю, и я тоже»
Последняя преграда между их душами рухнула. Они увидели самые потаённые желания друг друга и ответили на них.
Хейли: «Сладких снов, Лео)»
Лео: «спокойной ночи»
Он принял душ и лёг под одеяло. Тело расслабилось, мысли смолкли. Неспешно мир за окном переставал казаться враждебным, он постепенно окутывался манящими возможностями.