Нас объединяло молчание

Пять дней, сто двадцать часов — Леонард Моррис не переступал порог школы и почти не выходил из своей комнаты. Внешний мир, который вывернул его наизнанку и прилюдно высмеял, перестал существовать. Здесь, в сине-фиолетовых сумерках под монотонный гул системного блока, он находился в относительной безопасности.

Его режим был однотипным и цикличным: прерывистый, полный кошмаров сон; поглощающие видеоигры: Dark Souls II, Silent Hill 2, Stardew Valley и Resident Evil 4. Фоном музыка играла постоянно, но не депрессивный блэк-метал. Лео слушал инструментальные саундскейпы Godspeed You! Black Emperor и Explosions in the Sky, иногда отвлекался на мечтательные композиции The Cure. Он уничтожил свой старый блокнот, порвав его в клочья в первую же ночь. Завёл новый, с чистыми страницами. Рисовал сложные структуры, геометрию, лабиринты без выхода и детализированную башню из книг Стивена Кинга. И, конечно же, еда, вернее, её отсутствие.

Расстройство пищевого поведения обострилось до крайности. Мысль о еде вызывала рвотные позывы. Лео пил воду, чёрный кофе, иногда шоколадный протеиновый коктейль, который мать оставляла у двери. Взвешивания превратились в ежедневную привычку. Раньше его вес составлял пятьдесят восемь килограммов при росте сто семьдесят девять сантиметров, что уже являлось недостатком массы тела. Сегодня стрелка весов замерла на отметке пятьдесят пять и шестьсот грамм. Очертания скелета и тени под глазами стали пугающе явными.

Лео подошёл к зеркалу: пустые глаза, небрежные отросшие волосы, железо в коже, заживающая татуировка, куча браслетов на руках, часть которых — с целью прикрытия совсем новых и старых шрамов. На него смотрело опустошённое отражение самого себя.

Сьюзан Душек билась в тихой панике. Она видела состояние сына, видела, как он тает на глазах. Мать стучалась в дверь, оставляла еду, которая всегда оставалась нетронутой. Пыталась разговорить сына через дверь.

— Лео, дорогой... Может, позвоним доктору? Просто поговорим?

— Нет.

— Хочешь, я принесу тебе новые книги? Или... мы можем просто посидеть молча?

— Мам, пожалуйста, оставь меня.

Её сердце разрывалось, но она чувствовала, что любое давление сейчас может сделать хуже. Женщина звонила школьному психологу, но та лишь разводила руками, советовала не давить и ждать, когда он выйдет на контакт сам. Сьюзан чувствовала себя беспомощной, она могла лишь тихо и ненавязчиво быть рядом.

Майлз и Хлоя осаждали дом Лео ежедневно. Они приходили вместе, приносили пиццу, к которой Лео, конечно же, не притрагивался, новые настольные игры, комиксы.

— Эй, Роберт Смит, открывай! Прибыл спецназ по спасению от социальной смерти! — кричал Майлз через дверь в первый день.

— Уходите, — доносился глухой голос из-за двери.

Но они не уходили. Каждый раз садились под дверью и завязывали разговор по ту сторону.

— Ладно, не открывай.

— Лео, может, в D&D зарубимся? О! А может, как раньше, в «Magic: The Gathering»? И Хлою научим заодно.

— Слушай сюда, Лео, сегодня Ванесса чуть не грохнулась в столовой. Я поставила ей подножку, и грибной суп-пюре полетел прямиком на её белую блузку. Боже, это было прекрасно. Она визжала как поросёнок, — говорила Хлоя, прислонившись спиной к дереву.

— А Джейк, — подхватил Майлз, — ходит как приговорённый к казни. Хейли с ним порвала, и, кажется, не только с ним. Она послала к чёрту весь свой старый круг. Теперь она тусуется в основном одна. Картер пытается сохранить лицо, но ты бы видел его рожу.

Ребята рассказывали ему сплетни, смешные истории, ведя односторонний диалог, чтобы он помнил: за дверьми мир продолжает вращаться, и в нём есть люди, которым он небезразличен.

На третий день под дверью появился конверт. В нём распечатанный мем из Silent Hill 2 с цитатой Джеймса Сандерленда: «В этом городе полно монстров. Как ты можешь сидеть тут и есть пиццу?». Никакой подписи, просто смешная картинка. Уголок губ тронула мимолётная усмешка, Лео приколол распечатку рядом со своим фото на стене.

Хейли тем временем балансировала на краю. Разрыв с Джейком принёс облегчение, но вместе с этим загнал в угол. Страх, что он сможет что-то сделать с Лео, не отпускал. Зависимость от обезболивающих после небольшого перерыва вспыхнула с новой силой. Она принимала по целой таблетке практически каждый вечер, чтобы заглушить гул тревоги, вины и одиночества. Холодная война родителей и делёж имущества продолжались. Она чувствовала себя грузом, переходящим из рук в руки. Единственным светом за последние дни являлась новообретённая свобода и желание как-то загладить вину перед Лео, хотя она понимала, что не предавала его.

Он не писал, и она не решалась написать ему. Хейли завела ещё один, уже третий по счёту аккаунт на Tumblr, назвав его «catharsis_engine». И начала выкладывать туда не цитаты, а свои размытые и странные фотографии без подписей: разбитая кружка на кухне после ссоры родителей, её отражение в глубокой луже, гирлянда в расфокусе, мартовский закат. Будто Хейли выбрасывала осколки своего разбитого мира. Это её способ кричать без звука и, возможно, подать сигнал тому, кто понимал эзопов язык, если он ещё не погрузился в безмолвие.

На пятый день карантина произошло два события.

От факультета антропологии небольшого, но уважаемого либерального колледжа на Восточном побережье пришло письмо на электронную почту Лео. Они рассмотрели его досрочное заявление, которое Сьюзан тайно отправила вместе с рекомендацией Гаррисона и фотографиями его работ. Письмо не поздравляло с досрочным зачислением, но в нём говорилось о том, что его портфолио произвело глубокое впечатление, и они хотели бы назначить онлайн-собеседование с заведующим кафедрой, интересующимся визуальной антропологией и этнографией субкультур. Дата назначалась через две недели.

Лео прочёл письмо раз десять. Антропология, колледж, совсем далеко от этого места — разум отказывался принимать увиденное. Кто-то разглядел в его мрачных рисунках не показуху, а исследовательский потенциал. Крошечный, далёкий, но реальный просвет в кромешной тьме. Возведение моста в возможное будущее, в котором его странность и отрешённость — не печать фрика, а профессиональное качество. Он сохранил письмо в отдельно созданную папку «maybe».

Второе началось с необычного стука в дверь: три чётких, негромких удара, точно не Майлз и не Хлоя.

— Лео, это я, — раздался голос мистера Гаррисона. — Можно на минутку?

Лео замер. К нему домой пришёл единственный взрослый человек в школе, чьё мнение для него что-то значило. Молчание затянулось. Спустя минуту он медленно, со скрежетом в коленях, подошёл и открыл дверь ровно настолько, чтобы выглянуть.

Мистер Гаррисон стоял в коридоре, в потрёпанном вельветовом пиджаке, с бумажным пакетом в руках.

— Не буду входить, если не хочешь, — сказал он спокойно. — Принёс кое-что. — Он протянул пакет, Лео машинально взял.

Внутри лежала старая книга «Человек в поисках смысла» Виктора Франкла в потёртом переплёте и маленькая банка дорогого растворимого кофе из Эфиопии.

— Книга не залечивает раны, а вскрывает их, — пояснил Гаррисон. — История человека, который прошёл через ад и нашёл способ описать это без самопожертвования тьме. Тебе должно понравиться.

Лео смотрел на врученный пакет, не в силах вымолвить «спасибо».

— То, что произошло... — Гаррисон помолчал, выбирая слова. — Это было варварство. И я, как часть системы, которая это допустила и не защитила тебя, приношу свои извинения. Но, Лео... — он посмотрел ему прямо в глаза, — ...варвары всегда проигрывают в долгосрочной перспективе, потому что они ничего не создают, их удел — крушить и калечить. А ты — строитель. Даже если твои постройки пока только наброски в голове, не позволяй варварам отнять это у тебя.

Он кивнул и развернулся, чтобы уйти.

— Мистер Гаррисон, — хрипло окликнул его Лео. Учитель обернулся. — Спасибо.

— Увидимся в понедельник? — Гаррисон задал вопрос не как обычно учитель спрашивает ученика, а как человек, чьё сердце тоже когда-то разрывалось от бескрайнего уныния.

Лео не ответил, он смотрел вслед учителю. После ухода Гаррисона Лео закрыл дверь, сел на пол спиной к ней и достал из пакета книгу. Повеяло знакомым запахом старых страниц. Он открыл на первой главе и, спустя несколько часов увлечённого чтения, прочёл: «У человека можно отнять всё, кроме одного: последней свободы человека — выбирать собственное отношение к любым обстоятельствам, выбирать собственный путь».

Он на час застыл над одним абзацем. Потом встал, вышел из комнаты и направился к холодильнику. Достал протеиновый коктейль и сделал один вдумчивый глоток, затем другой, в итоге выпил половину. Желудок сжался в протесте, но он удержался.

Возвратившись в комнату, Лео подошёл к компьютеру. Впервые за пять дней он открыл не игру, а новый документ и попытался набросать план к тому самому собеседованию. Тему он выбрал такую: «Цифровые ковенанты: Интернет-эстетика 2010-х как визуальный язык экзистенциального отчуждения подростков». Медленно, строчка за строчкой, с остановками он облекал чувства в текст.

Снаружи совсем стемнело, но в комнате, освещённой синевой, по-прежнему гудел системник, и из колонок разливался голос Роберта Смита. К многообразию звуков добавился тихий, но настойчивый стук клавиш.