Нас объединяло молчание

Пару раз постучав, Хейли в ожидании замерла у входной двери. Капля дождя затекла за воротник пальто.

Через несколько минут на пороге появился удивлённый Лео.

— Заходи, — голос звучал глухо, будто из-под земли. Он отступил вглубь коридора, его чёрная толстовка сливалась с полумраком комнаты.

В доме пахло старой древесиной, чаем и сладковатой пылью от избытка книг.

Они с Лео прошли в его комнату. Забитые до отказа книжные полки, гитара в углу, рисунки на стенах сразу же обратили на себя внимание девушки. Она остановилась среди фотографий заброшенных зданий и окон, узнав на одной из них кленовые ветви, залитые жёлтым светом.

— Это моё, — сказала она тихо, не оборачиваясь.

Лео замер у стола, нервно перебирая длинные пальцы. В горле пересохло.

— Мне пришло ужасное сообщение, — Хейли обернулась. Обычно золотистое лицо отличалось бледностью, но голос ровный, как лезвие. — Что ты следишь за мной, что у тебя куча моих фото.

Лео резко выдохнул, будто его ударили под дых.

— Что? Я бы не... — он сглотнул, отвёл взгляд на кеды. — Я не стал бы так, это отвратительно.

— Но фото есть. Я помню, как ты сфотографировал и выложил в блог моё окно той осенью.

Он закрыл глаза. Стыд с головой накрыл его горячей волной.

— Это был просто... порыв. Я бегал ночью, не мог ни о чём думать, и я... увидел свет. Он показался таким одиноким в тёмном жилом массиве, как обложка альбома American Football. У меня скопилась небольшая коллекция подобных фото, как видишь. Я фоткал свет, а не тебя, клянусь.

Парень и девушка молча смотрели друг на друга. В тишине за окном завывал ветер. Вдруг щёлкнуло, как открывающийся замок:

— Джейк, — произнесла Хейли.

— И, видимо, Ванесса, — кивнул Лео, понимание озарило его. — Они что-то затеяли, чтобы... что?

— Чтобы поразвлечься, — горько усмехнулась Хейли. — Мы для Джейка фрик и кукла, не более. Интересно, а что будет, если их столкнуть лбами.

Напряжение в комнате сменилось пониманием. Они находились на одной стороне баррикады, которую даже не строили.

— У тебя много книг, — сказала Хейли, чтобы разрядить неловкую паузу, переводя взгляд на полки.

Лео оживился.

— Это не просто книги, это моя энтропия с человеческим лицом. Тут: дарк-фэнтези, философская проза, поэзия символистов и много всякого, немалая часть досталась мне от дедушки. Вот, — он указал на выстроенные в ряд томики на самой верхней полке. — «Песни Гипериона» Дэна Симмонса, крутая масштабная космоопера. А вот, например, «Дом листьев», это буквально книга-лабиринт, гениально.

Он говорил увлечённо, жестикулируя, забыв о присущей ему скованности. Хейли слушала, прислонившись к стене, и впервые за долгое время её лицо выражало искреннюю заинтересованность.

— А у тебя... есть что-то такое, во что ты действительно погружаешься? — спросил он, внезапно осмелев.

Хейли отвела взгляд. Она играла с бахромой своего малинового свитера.

— Зависимость, — сказала девушка так тихо, что он сперва не расслышал.

— От чего?

— От всего, что помогает хотя бы на мгновение не быть собой: от таблеток, которые прописал доктор моей маме, от алкоголя, который я ворую на вечеринках. Ощущение, что я не участвую в своей жизни, а наблюдаю со стороны, причём под толстенным слоем стекла.

Лео молча подошёл к окну, глядя на стекающие капли.

— Мой дядя Маркус, — начал он медленно, — брат отца. Он был... очень потерянным человеком, и когда мне было четырнадцать, он дал мне попробовать крэк. Сказал: «Посмотри в бездну, Лео, чтобы знать, куда шагать не стоит». Пожалуй, самый жуткий факт из моей биографии. Чувство, будто тебя из собственного тела выскребли ложкой. Тогда я осознал, что боль может быть живой или мёртвой, и до последней лучше себя не доводить.

Хейли смотрела на его обтянутую кожей спину: огромная толстовка небрежно сваливалась с хрупкого плеча, длинные спутанные пряди волос падали на лицо.

— А какая у тебя живая боль? — спросила она.

Он обернулся. Ореховые глаза в полумраке светились.

— Как ни парадоксально, одиночество. В моменты, когда хочешь, чтобы тебя кто-то заметил, и в то же время боишься этого до рвоты... И моя неспособность выразить то, что творится внутри, копится, как статическое электричество, требуя разрядки.

Она кивнула, будто он сказал самую понятную вещь в мире.

— Я знаю. Я... — она сделала шаг к нему. — Я тоже ищу разрядки. Хочу перейти границы собственного тела.

В комнате повисло хрустальное молчание, воздух сгущался.

— Ты... ты... — голос Хейли дрогнул. — Ты до сих пор режешь себя?

Лео медленно один раз кивнул.

— Да, но не часто.

— Покажи.

Лео закатал свободные рукава. На внутренних сторонах предплечий, рядом с синими прожилками, проходило бесчисленное множество тонких сине-лиловых линий, как усталые воспоминания, и дюжина недавних свежих розовых.

— На ногах тоже есть, — признался он. — Я... я... боюсь потерять контроль над телом.

— Я нет, — прошептала Хейли. Женские пальцы сами потянулись к измождённой руке, едва касаясь шрамов. — Я хочу... чтобы ты сделал это мне, Лео. Хочу впустить в себя твою боль.

Лео вздрогнул. Она впервые обратилась к нему по имени.

— Я не могу. Я... я наврежу тебе.

— Ты не навредишь. Ты внимательный и замечаешь детали, — она указала на рисунки вокруг них. — Ты коллекционируешь свет в зашторенных окнах и видишь меня насквозь.

Дыхание участилось. Это самый безумный и откровенный поступок, о котором его могли попросить.

— А потом... я сделаю тебе, — добавила она. В голосе спряталась не просьба, Хейли как бы спрашивала разрешения.

Он молча кивнул.

Руки дрожали, когда он копался в комоде в поиске нового, запечатанного лезвия от безопасной бритвы. Спустя минуту Лео нашёл и ловким движением вскрыл упаковку. Металл тускло блеснул в сером сумраке.

— Где? — хриплый голос нарушил таинственную тишину.

Хейли закатала рукав свитера, обнажив нетронутое предплечье. — Здесь.

Он присел перед ней на корточки. Холодные кончики пальцев коснулись золотистой кожи. Женская рука не дрогнула. Перед тем как всё начнётся, Хейли опустила голову и приковала взгляд к чертам Лео. В ответ его взор переместился выше, и глаза обоих на мгновение застыли.

Лео бережно приложил лезвие и прочертил короткую, чёткую линию. Проявилась белая полоса, потом, будто нехотя, одна за другой выступали алые бусины. Грудь Хейли потянулась вверх, делая глубокий вдох, намекающий на долгожданное облегчение.

— Спасибо.

Девушка извлекла лезвие из пальцев парня. Лео поднялся и присел на край кровати, рядом с ней.

Движения Хейли были более уверенными, чем у Лео. Она с трепетом коснулась его руки и повернула её ладонью вверх.

— Закрой глаза.

Он послушался. Резкое, неожиданно острое ощущение: сначала холод прикосновения, далее — яркая вспышка боли, как крик. Он открыл глаза. Две параллельные алые линии на его и её запястьях.

Ничего не сказав, они осторожно легли на узкую кровать, плечом к плечу, смотря в потолок. Лезвие лежало между, и кровь плавно скатывалась по коже, смешиваясь с теплом тел и отступающей дрожью.

— Ты знаешь, — сказала Хейли в тишину, — я сегодня впервые за долгое время не чувствую себя декорацией.

— А я впервые чувствую, что нахожусь не снаружи в мороз, — прошептал он, — а внутри хижины с камином.

Лео повернул голову, Хейли тоже, и их взгляды встретились. Между ними не было страсти или желания в привычном смысле слова, но ощущалась жуткая, болезненная близость и горькое понимание. Два одиноких острова нашли друг друга в пустом океане.

Его ладонь медленно сократила расстояние. Костлявые фаланги чутко коснулись её руки, вплетаясь между пальцев с ювелирной точностью, стараясь не тревожить свежие порезы. Ладони обоих стали влажными от крови и жгучего нового чувства внутри.

Так они и замерли, слушая, как за окном плачет февраль, и осознавая, что только что переступили черту, из которой нет возврата, но почему-то ни один из них не хотел возвращаться в прошлое.