Нас объединяло молчание

Зима вгрызлась в пригород зубами ледяного ветра. Для Леонарда эта пора всегда была временем гиперчувствительности. Холод обжигал кожу даже сквозь слои одежды, а контраст с теплотой дома заставлял тело сжиматься. Его комната была пещерой не только метафорически: чёрные шторы не пропускали ни луча бледного зимнего солнца, только сине-фиолетовое свечение лампы выхватывало из тьмы полки с винилом, фигурки из аниме и разбросанную по полу одежду.

Сегодняшней ночью он не мог спать. В ушах стоял навязчивый гул, отголосок прослушанного перед сном альбома «Depression Sessions» Xasthur. Внутри была та знакомая, тягучая пустота, которую можно было заполнить только одним острым и понятным ощущением. Он сидел на краю кровати, в одних боксерах и смотрел на предплечье. В свете монитора белая кожа казалась фосфоресцирующей, со старыми, серебристыми шрамами и парой свежих розовых линий. Его лезвие не как у бритвы, а специальное, отточённое лезвие от канцелярского ножа, оно лежало на тумбочке рядом с блокнотом.

Он взял его. Металл был холодным. Мысли текли медленно, как патока:
«Не для того, чтобы уйти, а просто для того, чтобы доказать, что это тело всё ещё может чувствовать. Чтобы увидеть доказательство этого, красное на белом. Превратить внутренний хаос в простую, понятную физиологию».

Он приложил остриё к коже чуть выше запястья, там, где узор из вен напоминал ему корни мёртвого дерева с одного из его старых рисунков. Давление. Острая боль, как вспышка молнии. Он замер, наслаждаясь этим чувством, медленно повёл рукой. На поверхности выступила тонкая алая линия. Капли крови, тёмные и густые в синем свете медленно скатывались по коже. Вдох, который он задержал, вырвался с хрипом, напряжение спало. На секунду пустота отступила. Он приложил к порезу чистую ткань, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках.

Потом его взгляд упал на монитор. В ленте мелькнул новый репост от «ghostoflight». Он кликнул. Это был чёрно-белый кадр из старого артхаусного фильма: обнажённые фигуры, сплетённые в поцелуе, их тела размыты, видны только контрасты кожи и теней. Подпись: «Как страшно и как прекрасно — быть разобранным на части чьим-то взглядом».

Что-то дрогнуло внизу живота, низкий, тёплый спазм. Его мысли, обычно мрачные и абстрактные, неожиданно приобрели конкретную, телесную форму. Он представил не просто девушку, а Хейли. Но не ту, что смеётся в школьных коридорах, а ту, что курит в парке, ту, чьи пальцы дрожали. Он представил, как эти пальцы, с аккуратным маникюром, касаются не сигарет, а его кожи. Тех мест, где были шрамы, не с жалостью, а с любопытством. С желанием прочитать их, как шрифт Брайля. Он представил, как она смотрит на него не свысока, а чуть приподняв голову, и в её серых глазах нет насмешки, а есть та же самая взаимность. Мысль была настолько яркой и постыдной, что он почувствовал, как кровь приливает к лицу и ещё ниже. Рука непроизвольно потянулась вниз, к краю боксеров. Он остановил себя, с силой сжав пальцы в кулак. Нет, это было бы неправильно. Секс, желание — всё это казалось ему чем-то грубым, слишком приземлённым, что легко разрушило бы его восприимчивую натуру. Но тело не слушалось. Оно помнило прикосновение холодного металла и теперь отвечало на него поиском живого тепла.

Он встал, натянул худи, небрежно завязал длинные волосы, подошёл к окну и раздвинул шторы. На улице было пусто и темно. Где-то там, в своём доме она спала. Или нет? Может, она тоже не спит? Может, она тоже смотрит в окно, чувствуя то же, и ее пальцы... Он резко опустил шторы, сел за стол, достал блокнот и начал рисовать с яростью. Два тела, не в похабном соитии, а в сюрреалистичном симбиозе. Фигура мужского пола была пронизана тонкими резкими линиями. Женская фигура была будто из старого фарфора, из её трещин струился свет, огонь и этот свет окутывал первую фигуру, а не сжигал. Он назвал рисунок «Осмос». Превратил похоть в искусство.

У Хейли был свой ночной ритуал, далёкий от безмятежных вечерних процедур хорошей девочки. После полуночи, убедившись, что родители спят. Отец храпел за стеной, мать принимала снотворное. Она запирала дверь. Её комната была образцовой: бело-розовые тона, гирлянды, постеры с цитатами. Но в углу, за ширмой, лежали старые винтажные подушки, ноутбук и пачка сигарет.

Она закурила, открыла ноутбук. Потом достала из-под матраса маленький флакончик. Нет, конечно не наркотики, просто рецептурные обезболивающие, которые она стащила у матери после операции на спине год назад. Зависимость была незаметной. Она не глотала горстями, просто брала одну таблетку. Эффект был не кайфовым, а скорее сглаживающим. Все острые углы мира становились мягкими, тревога отступала, уступая место апатичной тяжести. Она знала, что это плохо. Но это было её маленькое тайное оружие против требований общества быть совершенной.

Мысли о том дне, когда Джейк защитил её от нападок Ванессы, а потом на большой перемене при всех взял за подбородок и властно вцепился в её губы возвращались снова и снова. Девочки вокруг вздыхали, Хейли чувствовала их завистливые взгляды.

Она открыла Tumblr и увидела новый рисунок от «pallidmirror», «Осмос». Две сросшиеся, повреждённые души.

Чужая боль, изображённая так красиво, резонировала с её собственной. И было в этих переплетённых телах что-то эротичное, не вульгарное, а именно эротичное. Как будто секс мог быть не просто физическим актом, а попыткой залатать свои трещины через другого человека. Она думала о Джейке, о его поцелуях. Они были требовательными, почти агрессивными. Он кусал губы, грубо сжимал её за талию. В этом была животная притягательность, быть желанной настолько, что тебя хотели поглотить. Но не было того осмоса. Не было обмена светом из глубин душ, было только потребление.

Её мысли о сексе были полны противоречий. Она читала в журналах о женском удовольствии, но часто на практике с Джейком всё сводилось к его удовлетворению. Он водил её рукой по себе, пока они целовались в его машине. Ей было интересно и страшно, иногда её будоражило от власти, которую она над ним имела в такие моменты. Но после, когда он откидывался на сиденье с удовлетворенным видом, а она сидела с липкими пальцами, ей хотелось смыть с себя это чувство использованности. Она мечтала о другом. О том, чтобы кто-то смотрел на неё не как на спортивный трофей, а как на этом рисунке. Кто-то, кто захотел бы не заполучить её, а увидеть, что она тоже светится изнутри.

Она потянулась рукой под одежду, тонкую шёлковую пижамную кофточку. Кончиками пальцев она провела по своему животу, затем выше, к краю груди. Её собственная кожа казалась чужой, слишком изнурённой тренировками. Чирлидинг требовал гибкости и не допускал ни грамма лишнего жира. Она представляла, что это не её пальцы, что это пальцы того невидимого художника, того, кто нарисовал «Осмос». Что его прикосновения были бы нежными, как будто он рисует на ней, а не берёт. Тепло разлилось по низу живота, стало влажно между ног. Она закусила губу, заглушая стон. Это было странно мастурбировать, думая о ком-то анонимном, чужом, а не о своём красивом, популярном бойфренде. Но от этого было только приятнее. Её рука скользнула в трусики, пальцы нашли самое чувствительное место. Она зажмурилась, представляя линии рисунка. Она кончила быстро, тихо, прикукусив кулак, чтобы не издать ни звука. Волны стыда и наслаждения окружили её. Потом легла глядя на потолок и слушая биение сердце. Хейли чувствовала себя опустошённой и страшно одинокой. Она сделала репост рисунка «Осмос» в свой второй аккаунт без комментариев. Просто чтобы он был там.

Тем временем Джейк тоже не спал. Он был в домашнем спортзале, что находился над гаражом. Капли пота попадали в глаза. Агрессивный рэп бил в уши. Он бежал не для поддержания спортивного тела, а чтобы измотать себя до состояния, когда мысли перестанут беспокоить. Но сегодня они не отступали.

После школы он заехал к Брэндону. Тот достал бутылку виски, украденную у отца. Они пили и играли в видеоигры. Потом Брэндон, уже навеселе, показал ему на телефоне порно. Жёсткое, безэмоциональное, с фокусом на доминировании. Джейк смотрел и его возбуждало не столько содержание, сколько сила и контроль, который демонстрировал мужчина на экране. Для него секс был продолжением соревнования, где нужно доминировать, брать, устанавливать правила. С Хейли было просто, она подчинялась, ей нравилась его настойчивость. Но иногда, в его сознании закрадывалась мысль: а что если она притворяется? Что если её покорность — это просто часть образа идеальной девушки? Эта мысль злила его. Он хотел... сломать это. Хотел увидеть в её глазах настоящую похоть. Не ту, что описана в журналах или показана в постановочных фильмах, а дикую, животную. Это желание немного пугало его. Оно не вписывалось в образ капитана и лидера, оно было тёмным и от этого ещё более притягательным. Он увеличил скорость на дорожке, бежал до жжения в лёгких, до дрожи в ногах.

Позже, под ледяным душем, он смотрел на своё отражение в запотевшем зеркале. Высокое, мощное тело. Он провёл рукой по груди, животу, ниже. Возбуждение вернулось. Движения были резкими, требовательными, как и всё, что он делал. Он представлял не Хейли, он представлял Ванессу. Её холодные, насмешливые синие глаза, полные уверенности. Ему хотелось видеть, как эта уверенность разбивается. Как она сопротивляется, а он силой прижимает её, заставляя признать его абсолютное превосходство. Он кончил с низким стоном, прислонившись лбом к холодной кафельной стене. Мгновение блаженства, за которым сразу же вернулись прежние мысли. Он быстро вытерся и ушёл в свою комнату, где всё напоминало о том, кем он должен быть, а не кем он был на самом деле.

Три подростка. Три одиноких острова в океане. Один резал кожу, чтобы почувствовать себя живым. Вторая хранила таблетки под кроватью, пряталась с сигаретами и мастурбировала, думая об анонимном художнике. Третий изнурял себя тренировками и вымещал агрессию в сексуальных фантазиях. Их пути очень разные в реальном мире, но в цифровых следах или в своих тайных желаниях они были похожи.