Звездная ночь
Это был первый день, когда Пеннивайз проснулся не с мыслью о том, что его время истекает, а с лёгким, почти забытым чувством покоя. Он остался. Он сделал выбор. И этот выбор не убил его — по крайней мере, не сразу.
Эмили проснулась раньше него и теперь сидела на подоконнике, распахнув окно навстречу летнему утру. Тёплый ветер играл с её рыжими волосами, раздувая их огненным ореолом вокруг лица. Услышав его шаги, она обернулась и улыбнулась той улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось.
— Доброе утро, — сказала она тихо, протягивая к нему руку.
— Доброе, — ответил он, подходя ближе и переплетая их пальцы. — Ты не спишь. Надо было разбудить меня.
— Зачем? — она потянулась и поцеловала его в щеку. — Я просто смотрела на рассвет. Думала о том, как всё странно.
— Странно? — он поднял бровь.
— Странно хорошо, — уточнила она. — Я так давно не чувствовала себя… спокойно.
Он не ответил. Просто стоял рядом, чувствуя тепло её тела через тонкую ткань сорочки, и смотрел, как солнечный свет играет в её волосах, превращая их в расплавленное золото.
Весь день они провели вместе, не разлучаясь ни на минуту. Пеннивайз, который всегда был существом ночи, вдруг обнаружил, что дневной свет тоже может быть прекрасным — если рядом есть та, ради кого стоит на него смотреть.
Они гуляли по саду, где вовсю цвели яблони, осыпая их бело-розовыми лепестками. Эмили, смеясь, ловила их ладонями и бросала в него. Он делал вид, что злится, но в глазах его плясали чёртики. Он поймал её за талию, когда она споткнулась о корень старого дерева, и они оба замерли на мгновение, глядя друг на друга с того самого расстояния, которое всегда казалось слишком большим и одновременно ничтожно малым.
— Ты тяжелая, — проворчал он, хотя она весила не больше пушинки.
— Врёшь, — фыркнула она, утыкаясь носом ему в грудь.
— Вру, — согласился он, и в его голосе не было ни капли прежней насмешки. Только нежность.
Они вернулись в дом только к вечеру. Эмили приготовила ужин — простой, но Пеннивайз ел с таким видом, будто это был пир богов. Она смотрела на него, опершись подбородком на сложенные руки, и улыбалась.
— Ты смотришь, — заметил он, откладывая ложку.
— Смотрю, — подтвердила она. — Ты красивый.
Он хмыкнул, но щёки его чуть порозовели — то ли от смущения, то ли от тепла, исходившего от камина, который она зажгла, чтобы создать уют.
— Монстры не бывают красивыми, — возразил он по привычке.
— Ты не монстр, — напомнила она. — Мы это уже выяснили.
Он хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого взял её руку и поднёс к губам. Его поцелуй был лёгким, почти невесомым, но Эмили почувствовала, как сердце пропустило удар.
Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в огненно-алые тона, она потянула его к двери.
— Куда? — спросил он, но послушно взял её за руку.
— Хочу показать тебе одно место, — загадочно улыбнулась она. — Там сейчас особенно красиво.
Они вышли из дома и направились в сторону старой тропы, которая вела к полям. Вечер был тёплым, почти душным, воздух напоён ароматами разнотравья и цветущего клевера. Где-то вдалеке стрекотали кузнечики, а над головой, в ещё не успевшем потемнеть небе, уже загорались первые звёзды.
Эмили шла впереди, уверенно ведя его туда, куда знала дорогу с детства. Пеннивайз молча следовал за ней, чувствуя, как внутри разливается странное, непривычное тепло. Он не знал, куда она его ведёт, но ему было всё равно. С ней — куда угодно.
Они свернули с тропинки и вышли к широкому полю. Пеннивайз замер, поражённый открывшимся зрелищем.
Поле было залито лунным светом, и на нём, насколько хватало глаз, цвели полевые цветы. Ромашки, васильки, колокольчики, иван-чай — сотни, тысячи цветов, которые днём, наверное, радовали глаз яркими красками, а сейчас, в призрачном сиянии луны, казались серебряными и таинственными. Лёгкий ветер колыхал их, и они шевелились, словно живое море, переливаясь в темноте.
— Я часто приходила сюда в детстве, — тихо сказала Эмили, ступая на мягкую траву. — Мама говорила, что здесь можно загадывать желания. Поле их слышит лучше.
Она шла вперёд, раздвигая цветы руками, и они смыкались за её спиной, словно за ней следовал живой шлейф. Пеннивайз шёл следом, чувствуя, как стебли щекочут его ноги, как воздух наполняется сладким ароматом цветов и тёплой земли.
Эмили остановилась в самом центре поля, там, где цветы были особенно густыми и высокими. Она опустилась на траву, раздвинув ромашки и васильки, и откинулась назад, раскинув руки.
— Иди ко мне, — позвала она.
Пеннивайз опустился рядом с ней. Трава была мягкой и тёплой, хранящей дневное тепло солнца. Он лёг на спину, и они уставились в небо, которое теперь было усыпано тысячами звёзд.
Звёздное небо простиралось над ними бесконечным куполом, и оно было таким огромным, что дух захватывало. Млечный Путь тянулся серебристой лентой от края до края, созвездия складывались в причудливые узоры, а где-то далеко-далеко, на самом краю видимости, мерцала одинокая звезда — ярче всех остальных.
— Расскажи мне о звёздах, — попросила Эмили.
— Я не астроном, — фыркнул он.
— А кто ты?
— Я… — он задумался. — Я — тот, кто видел, как зажигаются первые звёзды. Я был здесь, когда их ещё не было. А потом они появились — одна за другой, и люди начали придумывать им имена, истории, легенды.
— И что, все эти истории — ложь?
— Не знаю, — честно ответил он. — Может быть, в каждой лжи есть доля правды. Люди смотрят на звёзды и видят в них то, что хотят видеть. Любовь, судьбу, надежду. И, может быть, если достаточно сильно во что-то верить, это становится правдой.
Эмили повернула голову и посмотрела на него. Его профиль чётко вырисовывался на фоне звёздного неба — острые скулы, прямой нос, губы, которые она так любила целовать. Сейчас, без грима, без дурацкого парика и костюма, он был просто мужчиной. Её мужчиной.
— А во что веришь ты? — спросила она тихо.
Он повернулся к ней, и их взгляды встретились.
— В тебя, — сказал он просто.
Сердце Эмили забилось чаще. Она чувствовала, как трава щекочет её шею, как аромат цветов кружит голову, как его близость — такая родная, такая желанная — заставляет её забыть обо всём на свете.
— Знаешь, — начала она, глядя на звёзды, — я часто загадывала желания здесь, когда была маленькой.
— О чём? — спросил он, переплетая их пальцы.
— О разном, — она улыбнулась, вспоминая. — Чтобы мама выздоровела. Чтобы папа вернулся с войны. Чтобы я выросла и стала счастливой.
— Ни одно желание не сбылось, — заметил он, и в голосе его прозвучала горечь.
— Одно сбылось, — она повернулась к нему. — Я стала счастливой.
Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его жёлтых глазах плескалось что-то, чему он сам не мог дать имени.
— Эмили, — начал он, и голос его дрогнул. — Я не знаю, сколько у нас есть времени. Цикл не прощает неповиновения. Я чувствую это каждый день — как что-то во мне слабеет, истончается. Я не знаю, что будет завтра, через месяц, через год. Но я хочу, чтобы ты знала…
Она перебила его, коснувшись пальцами его губ.
— Не надо, — прошептала она. — Не надо о завтра. Не надо о том, что будет. Мы здесь. Мы сейчас. Этого достаточно.
Он хотел возразить, но слова застряли в горле. Она была права. Они были здесь, сейчас, под этим бескрайним звёздным небом, среди цветущего поля, и ничто не могло отнять у них эту минуту.
Эмили снова откинулась на траву и закрыла глаза, вдыхая аромат цветов и тёплого летнего воздуха.
— Как хорошо, — прошептала она. — Я так давно не чувствовала себя такой… живой.
Пеннивайз лежал рядом, смотрел на звёзды и чувствовал, как её присутствие наполняет его чем-то, чего он никогда не знал раньше. Теплом. Светом. Тем, что люди называют покоем.
Они молчали долго. Тишина была не тягостной, а наполненной — звуками ночи, стрекотом кузнечиков, шорохом травы, дыханием друг друга.
— Знаешь, — нарушила молчание Эмили, — если я умру, я хочу стать звездой. Чтобы ты смотрел на небо и знал, что я рядом.
— Не говори о смерти, — он прижал её руку к своей груди.
— Почему? Ты же сам сказал — ты не знаешь, сколько нам осталось.
— Потому что… — он запнулся, подбирая слова. — Потому что я не хочу думать о мире, где тебя нет. Даже если ты станешь звездой. Даже если будешь светить мне всю вечность. Мне нужна ты. Живая. Тёплая. Рядом.
Эмили открыла глаза и посмотрела на него. В лунном свете его лицо казалось вырезанным из слоновой кости — бледное, красивое, почти нереальное. Но глаза были живыми. Жёлтые, горячие, полные такой боли и такой любви, что у неё перехватило дыхание.
— Я никуда не уйду, — прошептала она. — Я обещаю.
— Не давай обещаний, которых не сможешь сдержать, — усмехнулся он, но усмешка вышла горькой.
— Тогда я не буду обещать, — она приподнялась на локте, нависая над ним. — Я просто буду здесь. Пока могу. Пока ты рядом.
Она смотрела на него сверху вниз, и её рыжие волосы падали вниз, обрамляя их обоих золотистым занавесом. Цветы вокруг них колыхались на ветру, и в воздухе пахло мёдом и летом.
— Пеннивайз, — прошептала она.
— М-м? — он смотрел на неё, не отрываясь.
— Я люблю тебя.
Она сказала это не впервые, но сейчас эти слова прозвучали иначе. Глубже. Тяжелее. С оттенком чего-то вечного, что не могло уместиться в одном коротком предложении.
Он приподнялся навстречу, и в следующий миг её губы коснулись его.
Это был не первый их поцелуй. Но он был особенным. В нём не было ни спешки, ни жадности, ни того первобытного голода, который иногда просыпался в нём. Был только вкус её губ — сладкий, тёплый, родной. И ответ, который он дал ей, был таким же — нежным, медленным, бесконечным.
Эмили провела пальцами по его щеке, по скуле, по губам, которые всё ещё хранили тепло их поцелуя.
— Я никогда не устану тебя целовать, — прошептала она.
— Тогда не останавливайся, — ответил он хрипло.
Она улыбнулась и снова прижалась к его губам. Трава под ними шелестела, цветы покачивались в такт их дыханию, а звёзды смотрели с высоты, словно храня этот миг в своей вечной памяти.
Они целовались долго, медленно, словно пытаясь надышаться друг другом, запомнить вкус, запах, ощущение близости. Эмили гладила его волосы, запуская пальцы в рыжие пряди, а он держал её за талию, прижимая к себе, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с его собственным.
Постепенно её движения стали медленнее, поцелуи — короче. Она зевнула, пытаясь скрыть это, но он заметил.
— Устала? — спросил он, касаясь губами её лба.
— Немного, — призналась она, но не сделала попытки встать. — Но я не хочу уходить. Здесь так хорошо.
— Ты уснёшь здесь, — усмехнулся он.
— И что? — она прижалась щекой к его груди, слушая, как бьётся его сердце. — Ты же меня поймаешь, если я упаду.
Он обнял её крепче, и они снова уставились на звёзды. Эмили смотрела на них, постепенно засыпая, и ей казалось, что она плывёт в этом бескрайнем небе, держась за его руку. Цветы вокруг благоухали, ветер ласково гладил её волосы, а его объятия были такими надёжными, такими безопасными.
— Пеннивайз, — пробормотала она сонно.
— М-м?
— Спой мне что-нибудь.
— Я не умею петь, — фыркнул он.
— Врёшь.
Он помолчал. Потом тихо, почти неслышно, начал напевать мелодию — странную, древнюю, не похожую ни на одну песню, которую она слышала. В ней слышался шум ветра, шелест древних лесов, звёздный свет и что-то ещё — то, чему не было названия.
Эмили слушала, и ей казалось, что она летит над землёй, что время остановилось, а мир замер, чтобы дать им эту ночь.
Она не заметила, как уснула. Её дыхание стало ровным и глубоким, ресницы перестали подрагивать, а губы сложились в лёгкую улыбку.
Пеннивайз не шевелился. Он лежал на траве, держа в объятиях спящую девушку, и смотрел, как звёзды медленно плывут по небу. Он знал, что должен отвести её домой, пока ночь не стала слишком холодной, но не мог заставить себя пошевелиться. Этот момент был слишком драгоценным, чтобы его прерывать.
Он смотрел на неё — на её спокойное лицо, на разметавшиеся по траве рыжие волосы, на губы, которые совсем недавно целовали его, и чувствовал, как что-то внутри него — то, что он считал давно мёртвым, — медленно, но верно оживает.
— Спи, моя хорошая, — прошептал он, касаясь губами её лба. — Спи.
Когда луна начала клониться к горизонту, а звёзды стали бледнеть, предвещая скорый рассвет, он осторожно поднялся, подхватывая её на руки. Она даже не проснулась — только прижалась щекой к его груди, что-то прошептав во сне.
Он нёс её через поле, по мягкой траве, раздвигая цветы, которые смыкались за его спиной. Она была лёгкой — почти невесомой, и он чувствовал биение её сердца, такое ровное, такое спокойное.
В доме он уложил её в постель, поправил одеяло, убрал волосы с лица. Она улыбнулась во сне — и он замер, поражённый тем, как прекрасна может быть улыбка, предназначенная не ему, а её снам.
Он сел в кресло у её кровати и остался там до рассвета.
Всю ночь он смотрел на неё, слушал её дыхание, считал удары её сердца. Впервые в своей бесконечной жизни он не хотел, чтобы наступал новый день. Потому что каждый прожитый день приближал их к неизбежному финалу.
Но пока она спала, пока её сердце билось в такт с его собственным, он позволял себе верить, что это никогда не кончится.
Когда первые лучи солнца заглянули в окно, окрасив комнату в золотистый свет, Эмили пошевелилась, улыбнулась и прошептала сквозь сон:
— Я люблю тебя…
Пеннивайз не ответил. Он просто сидел и смотрел на неё, чувствуя, как что-то внутри него — то, что он считал давно мёртвым, — медленно, но верно оживает.
— Я тоже, — прошептал он, когда она снова провалилась в глубокий сон. — Я тоже люблю тебя.
И это была самая страшная правда, которую он когда-либо признавал.