Поймай меня
В комнате было ещё темно, когда Эмили открыла глаза. За окном только начинало сереть, но где-то на горизонте уже занималась бледная полоска света, предвещая новый день.
Она лежала неподвижно, слушая тишину. Рядом, на том же диване, куда они оба упали прошлой ночью, утомлённые долгими разговорами и поцелуями под звёздами, спал Пеннивайз. Вернее, не спал — она уже знала, что он почти никогда не спит по-настоящему, а просто находится в состоянии глубокого покоя. Но сейчас его веки были сомкнуты, дыхание ровным, и он выглядел почти человеческим.
Эмили улыбнулась, глядя на него. В тусклом предрассветном свете его лицо казалось ещё более бледным, почти фарфоровым, а рыжие волосы разметались по подушке огненным ореолом. Она протянула руку и осторожно, чтобы не разбудить, провела пальцами по его щеке.
Он не пошевелился.
Она тихо, стараясь не шуметь, выбралась из постели. Босые ступы коснулись прохладного деревянного пола, и Эмили поёжилась, но не стала искать тапочки. Накинув на плечи тонкое одеяло, она бесшумно выскользнула из спальни.
На кухне было тихо. Старые половицы не скрипели под её лёгкими шагами — она знала, куда наступать, чтобы не издать ни звука. Эмили подошла к окну, посмотрела на серое небо, на котором ещё кое-где мерцали последние звёзды, и приняла решение.
Лестница на чердак была старой, почти забытой. Эмили не поднималась туда с детства — после смерти матери у неё не было сил забираться так высоко. Но сегодня почему-то захотелось. Захотелось подняться выше, ближе к небу, к этому рождающемуся рассвету.
Она осторожно переставляла ноги по скрипучим ступеням, придерживаясь за перила. На чердаке было пыльно и пахло старой древесиной и сушёными травами — мать когда-то развешивала их здесь на зиму. Эмили нашла слуховое окно, с трудом отодвинула засов и выбралась на крышу.
Утренний воздух обдал её свежестью. Было прохладно, но не холодно — раннее летнее утро дышало росой и ароматами цветущего сада. Эмили осторожно прошла по покатой крыше, нашла удобное место, где можно было сидеть, не боясь соскользнуть, и опустилась на тёплую черепицу, кутаясь в одеяло.
Отсюда, с высоты, Дерри открывался совсем другим. Городок ещё спал — дома казались игрушечными, улицы пустынными, а деревья — крошечными кустиками. Где-то вдалеке кукарекал петух, и этот одинокий звук делал утро ещё более тихим и безмятежным.
— Ты всегда выбираешь самые труднодоступные места?
Она не вздрогнула. Голос был таким родным, что она узнала бы его из тысячи.
Эмили обернулась. Пеннивайз стоял на крыше в двух шагах от неё, держась с лёгкостью, которой позавидовал бы любой акробат. Его ноги уверенно ступали по скользкой черепице, а на лице застыло выражение лёгкого недоумения.
— Ты проснулся, — улыбнулась она.
— Я всегда просыпаюсь, когда ты уходишь, — ответил он, опускаясь рядом с ней. — Куда-то вставала посреди ночи?
— Уже утро, — она кивнула на горизонт, где небо начинало розоветь. — Шесть утра. Я хотела посмотреть на рассвет.
— И ради этого надо было залезать на крышу? — он приподнял бровь, но в голосе его звучала не насмешка, а скорее нежное недоумение.
— А где ещё смотреть на рассвет? — она повернулась к нему, и одеяло сползло с плеча, открывая бледную кожу. — Внизу не так красиво. Там дома, заборы, провода. А здесь… здесь видно всё.
Пеннивайз проследил за её взглядом. Он смотрел на городок, который просыпался где-то внизу, на розовеющее небо, на первые лучи солнца, которые золотили верхушки деревьев, и молчал.
— Знаешь, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучало что-то новое, что-то тихое и почти удивлённое, — а ведь в самом деле красиво.
Она посмотрела на него. В этом утреннем свете, без грима, без маски, он был просто красивым мужчиной с усталыми глазами и странной, щемящей грустью в лице.
— Ты смотришь на меня, — заметил он, не поворачивая головы.
— Смотрю, — подтвердила она. — Ты очень красивый на рассвете.
Он усмехнулся, но в усмешке не было насмешки.
— Ты говорила это уже сотню раз.
— И скажу ещё сотню, — она коснулась его руки. — Потому что это правда.
Он наконец повернулся к ней. Их взгляды встретились — её серые глаза и его жёлтые, горячие, как расплавленное золото. В них не было ни страха, ни холода, ни той древней тоски, которая иногда проглядывала в его взгляде. Только покой. Только она.
Пеннивайз улыбнулся.
Это была не его обычная улыбка — хищная, оскаленная, с намёком на безумие. Это была простая, человеческая, тёплая улыбка, которая осветила его лицо и сделала его почти красивым. Почему-то именно сейчас, в этом утреннем свете, Эмили поняла, что любит его сильнее, чем когда-либо.
— Пеннивайз, — позвала она.
— М-м?
— А ты… правда всё можешь?
Он удивился. Вопрос застал его врасплох.
— Всё? — переспросил он, приподнимая бровь. — Это громкое заявление. Я много чего могу, но не всё. Смотря что именно ты имеешь в виду.
Она помолчала секунду, глядя на него своими ясными глазами. Потом медленно поднялась на ноги.
— Эмили? — он насторожился, чувствуя что-то неладное.
Она стояла на краю крыши. Всего один шаг отделял её от пустоты. Ветер играл с её рыжими волосами, раздувая их огненным пламенем, и одеяло упало с плеч, оставаясь лежать на черепице.
— Тогда поймай меня, — сказала она.
— Что? — он не успел среагировать. Не успел даже пошевелиться.
Эмили развела руки в стороны — широко, как крылья — и шагнула в пустоту.
Время замедлилось.
Пеннивайз видел, как её рыжие волосы развеваются на ветру, как её ночная рубашка трепещет, как она падает — медленно, слишком медленно, словно сама гравитация не решалась тронуть это хрупкое, прекрасное создание.
Она закрыла глаза.
На её лице не было страха. Только улыбка — спокойная, доверчивая, бесконечно нежная. Она знала, что он её поймает. Она верила в него. Всегда верила.
Пеннивайз не помнил, как сорвался с места. Его тело двигалось быстрее мысли, быстрее инстинкта. Он не использовал свою силу — он просто прыгнул, как обычный человек, который видит, как падает самое дорогое, что у него есть.
Воздух свистел в ушах. Черепица осталась где-то наверху. Земля приближалась — но он не смотрел на неё. Он смотрел только на неё.
Его руки сомкнулись вокруг её тела за мгновение до того, как они должны были разбиться.
— Есть! — выдохнул он, прижимая её к себе так сильно, что она охнула.
Они не упали. Пеннивайз замер в воздухе — на секунду, на две — а потом мягко опустился на землю, словно их вес ничего не значил. Его ноги коснулись мокрой от росы травы, и он пошатнулся, но устоял.
Эмили открыла глаза.
Она смотрела на него снизу вверх — с его рук, с его объятий, в которых было так тепло и безопасно. Её сердце колотилось как бешеное, но на губах цвела улыбка.
— Ты поймал меня, — прошептала она.
— Ты сумасшедшая, — выдохнул он, и в его голосе смешались злость, облегчение и что-то ещё, чему он не мог дать имя. — Ты совершенно сумасшедшая. Ты могла разбиться!
— Но я не разбилась, — она коснулась его щеки. — Ты же поймал меня.
— А если бы я не успел?!
— Ты успел, — она улыбнулась ещё шире. — Я знала, что успеешь.
Он хотел рассердиться. Хотел накричать на неё, сказать, как это было глупо, как безрассудно, как страшно. Но слова застряли в горле, потому что вместо злости внутри него разливалось что-то другое — огромное, тёплое, почти болезненное.
— Не делай так больше никогда, — прошептал он, прижимая её к себе. — Пожалуйста. Я не переживу, если с тобой что-то случится.
— Ты переживёшь, — она обвила руками его шею. — Ты сильный.
— Нет, — он покачал головой, утыкаясь лицом в её волосы. — Не в этом. Не в том, что касается тебя.
Эмили замолчала. Она чувствовала, как дрожат его руки — руки, которые никогда не дрожали. Как его дыхание сбивается — дыхание, которое не зависело от лёгких. Как он сжимает её так, словно боится, что она растворится в воздухе.
— Прости, — тихо сказала она, гладя его по спине. — Я не хотела тебя пугать. Я просто… я хотела знать.
— Что знать? — глухо спросил он, не поднимая головы.
— Что ты всегда будешь рядом. Что бы ни случилось. Даже если я упаду, ты меня поймаешь.
Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. В его жёлтых глазах плескалось столько чувств, что она не могла разобрать их все. Там была и злость, и облегчение, и страх, и любовь — такая огромная, что она едва умещалась в этой бледной груди.
— Я всегда буду рядом, — сказал он твёрдо. — Куда бы ты ни пошла, что бы ты ни сделала — я буду рядом. Даже если ты полезешь на самую высокую гору или прыгнешь в самую глубокую пропасть. Я поймаю тебя. Всегда.
— Обещаешь? — прошептала она.
— Обещаю, — он коснулся губами её лба. — Я никогда не нарушал обещаний. И это не нарушу.
Эмили закрыла глаза и прижалась к нему. Её босые ступни заледенели от росы, но ей было тепло. Потому что он держал её. Потому что он был рядом.
— Отнеси меня обратно на крышу, — попросила она.
— Зачем? — удивился он.
— Я не досмотрела рассвет.
Он усмехнулся — на этот раз тепло, без капли прежней горечи.
— Ты невыносима, — сказал он, но в голосе звучала только нежность.
— Знаю, — она улыбнулась ему в ответ. — Но ты же всё равно меня любишь.
Он не ответил. Вместо этого он крепче прижал её к себе и взмыл в воздух. Не так, как в прошлый раз — не резко, не стремительно. Медленно, плавно, словно они плыли в невесомости. Ветер ласкал их лица, утреннее солнце золотило волосы, а где-то внизу просыпался город, который не видел этого чуда.
Он опустил её на крышу — на то самое место, откуда она прыгнула. Черепица была тёплой, прогретой первыми лучами солнца. Эмили села, вытянув ноги, и похлопала по месту рядом с собой.
— Садись, — сказала она.
Он опустился рядом. Теперь они сидели бок о бок, глядя, как солнце поднимается над горизонтом, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Где-то внизу запели птицы, и этот звук сливался с тишиной в одну прекрасную, невыразимую словами мелодию.
— Спасибо, — вдруг сказал Пеннивайз.
— За что? — удивилась Эмили.
— За то, что ты есть, — он повернулся к ней, и его глаза блестели — то ли от света, то ли от чего-то ещё. — За то, что ты веришь в меня. Даже когда я сам в себя не верю. За то, что ты прыгаешь с крыш, зная, что я поймаю. За то, что ты… ты.
Эмили смотрела на него, и её сердце переполнялось любовью — такой сильной, что, казалось, оно могло бы осветить весь этот просыпающийся город.
— Я никуда не денусь, — сказала она. — Что бы ни случилось. Даже если придётся прыгать снова.
— Лучше не надо, — он нахмурился, но в глазах его плясали смешинки.
— Тогда не давай мне повода.
Он усмехнулся и обнял её за плечи, притягивая к себе. Она уткнулась носом ему в шею, чувствуя его запах — странный, древний, но такой родной.
— Как думаешь, — спросила она, глядя на восходящее солнце, — если бы я не прыгнула, ты бы признался, что боишься за меня?
— Никогда, — ответил он. — Я же чудовище. Чудовища не боятся.
— Врёшь, — она ткнула его локтем в бок.
— Вру, — согласился он.
Она засмеялась — звонко, радостно, и этот смех разлетелся над городом, разгоняя последние ночные тени. Пеннивайз смотрел на неё и чувствовал, как что-то внутри него тает. То, что он считал вечным льдом, превращалось в тёплую, живую воду.
— Эмили, — позвал он.
— М-м?
— Ты — лучшее, что случалось со мной за всю мою бесконечную жизнь.
Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. В её взгляде не было ни капли сомнения.
— А ты — лучшее, что случалось со мной за всю мою короткую жизнь, — ответила она. — И я хочу, чтобы ты знал: я никогда не пожалею ни об одном дне, проведённом с тобой. Даже если завтра всё закончится.
— Не говори так, — он прижал её крепче.
— Почему? Это правда.
— Потому что я не хочу, чтобы это заканчивалось.
Она помолчала, глядя на солнце, которое уже оторвалось от горизонта и теперь медленно поднималось вверх, обещая новый, тёплый, солнечный день.
— Тогда не заканчивай, — прошептала она.
Он не ответил. Но его рука, лежащая на её плече, сжалась чуть сильнее, и она поняла всё без слов.
Они сидели на крыше до тех пор, пока солнце не поднялось высоко, окрасив небо в яркую голубизну. Птицы пели вовсю, внизу заскрипели калитки — город просыпался, начинал жить своей обычной жизнью, не подозревая, что на старой крыше сидят двое, для которых этот обычный день стал самым важным в их историях.
— Нам пора, — наконец сказала Эмили.
— Не хочу, — капризно ответил он.
— Пеннивайз.
— Что?
— Ты ведёшь себя как ребёнок.
— Я древнее существо, — гордо заявил он. — Я имею право на капризы.
Она рассмеялась и поцеловала его в щеку.
— Тогда давай спустимся, и я приготовлю тебе завтрак. Древние существа ведь любят завтрак?
— Древние существа любят страх, — проворчал он, но послушно поднялся, помогая ей встать.
— А ещё древние существа любят, когда их гладят по голове и кормят яичницей, — парировала она.
Он хотел возразить, но не смог. Потому что, глядя на её улыбающееся лицо, на её растрёпанные рыжие волосы, на её глаза, в которых отражалось небо, он понимал: она права. Он любил её. И ради этой любви был готов на всё.
Даже на яичницу.
Он спустил её с крыши — на этот раз по-человечески, через чердак, придерживая за талию, чтобы она не оступилась на скрипучих ступенях. В доме было тепло и уютно. Эмили сразу же направилась к плите, а он остался стоять в дверях, наблюдая за ней.
— Что смотришь? — спросила она, не оборачиваясь.
— На тебя, — просто ответил он. — Ты красивая.
Она покраснела — слегка, едва заметно, но он увидел. Он всегда видел.
— Ты говорил это уже сотню раз, — прошептала она.
— И скажу ещё сотню, — он подошёл и обнял её со спины, положив подбородок на макушку. — Потому что это правда.
Она откинула голову ему на плечо и закрыла глаза.
— Я люблю тебя, — сказала она.
— Я знаю, — ответил он.
Это был их утренний ритуал. Самый важный. Самый нежный.
И никто в мире — ни боги, ни демоны, ни древние циклы — не могли отнять у них это мгновение.