Глава 31 «Две сестры»
Казанские сумерки опускались на город быстро, утягивая за собой остатки блеклого весеннего солнца. Пока на базе «Универсама» пацаны перематывали руки бинтами и хмуро готовились к выходу на «Разъезд», Таня медленно брела по чужому, сытому центру.
Слова, которые она выплюнула Марату в лицо, до сих пор стояли комом в горле. Внутри все горело от осознания того, какую боль она ему причинила. «Ты - никто». Она ведь соврала. Нагло, глядя в его полные отчаяния глаза. Но стена, которую вокруг нее возвел отец, давила на плечи сильнее, чем тяжелый футляр со скрипкой. Отец не шутил, когда обещал сгноить Марата в колонии. И эта жестокая ложь была единственным способом его спасти.Таня свернула в глухой сквер за углом училища, чтобы спрятаться от ветра и наконец дать волю слезам. На старой перекошенной скамейке, подставив лицо мокрому снегу, сидела девушка. Из-под черного платка выбивались растрепанные светлые пряди, а в пальцах дымилась сигарета.
Катя. Старшая сестра по матери, которую Таня не видела с самых похорон. Катя, дочь первого мужа их мамы, всегда была для новой семьи Тани «отрезанным ломтем». Жесткий, авторитетный отец Тани терпеть не мог падчерицу за ее уличный гонор и во во во вольный нрав, сделав все, чтобы после смерти Елены Рашидовны сестры больше не пересекались. Но сейчас Катя сидела здесь, на чужом районе, и внимательно смотрела на приближающуюся Таню.
- Ну привет, музыкантша, - Катя хрипло затянулась и бросила бычок прямо в тающий сугроб. - Вижу по лицу, встретила своего Ромео. Я ему твой новый адрес сдала, каюсь. Пацан три недели под моими окнами дежурил, пока всю правду из меня не вытряс.
Таня остановилась, чувствуя, как слезы с новой силой застилают глаза.
- Зачет ты это сделала, Кать? Зачем?! Ты же знаешь моего отца! Если он узнает, что Марат крутится здесь, он его уничтожит. Закроет по статье, он обещал!
Катя медленно поднялась со скамьи. На ней было старое отцовское пальто, от нее пахло дешевым табаком, сыростью и той свободой, которую у Тани отобрали три месяца назад.
- А затем, Тань, что я думала, у вас все по-настоящему, - тихо, но с нажимом произнесла Катя, подходя ближе. - Думала, ты не такая, как мама. Мама всю жизнь под твоего папашу подстраивалась, ломала себя, лишь бы в доме «порядок» был. А ты... Я думала, ты за Маратку зубами цепляться будешь. Он же из-за тебя на сборы забивал, со старшими своими лаялся.
- Я его спасаю! - сорвалась на крик Таня, и ее голос эхом разнесся по пустому скверу. - Ты не понимаешь! Отец проверяет каждый мой шаг! Я сегодня сказала Марату, что он никто. Что мы из разных миров. Я сделала так, чтобы он возненавидел меня и больше никогда не приходил!
Катя замерла. В ее колючих уличных глазах вдруг промелькнула тяжелая, взрослая тоска. Она сделала шаг вперед и неожиданно крепко, по-матерински обняла Таню, утыкая ее носом в свое жесткое пальто. Разные отцы, годы молчания и глупые обиды - все это разом сгорело перед их общим горем.
- Ну и дура же ты, мелкая, - негромко выдохнула Катя, поглаживая сестру по спине. - Вся в мать... Себя в жертву приносишь. Только пацаны - они же тупые, Тань. Они тонких намеков не понимают. Твой Маратка сейчас вернулся в свой подвал с полной уверенностью, что ты его предала. И эта злость его сожрет. Он теперь на рожон полезет, чтобы доказать всему миру, что он «кто-то».
Таня уткнулась лбом в Катино плечо, содрогаясь от беззвучных рыданий.
- Пусть лучше ненавидит меня, но будет живым.
Катя отстранила ее, внимательно заглянула в заплаканное лицо и, покопавшись в кармане, сунула Тане в ладонь измятый клочок бумаги.
- Держи. Это адрес моего отца. Твой папаша туда ни в жизнь не сунется - он брезгует нашей окраиной и моим родителем. Если в твоей центральной клетке станет совсем невмоготу, если поймешь, что задыхаешься - беги туда. Я там часто бываю. Кровь у нас одна, мамина. Прорвемся.
Таня крепко сжала бумажку в кулаке, чувствуя, как сквозь лед в груди пробивается первое за три месяца тепло.
- Спасибо, Кать.
- Ладно, двигай домой, а то твой домашний конвой караул объявит, - Катя натянула платок пониже, развернулась и быстрой, уверенной походкой пошла в сторону автобусной остановки.
Катя ушла, а Таня ещё немного постояла в сквере, пряча бумажку с адресом поглубже в карман пальто. На душе впервые за долгое время стало чуточку легче - просто от того, что она была не одна в этом чужом, холодном центре. Слёзы высохли, уступив место какому-то упрямому спокойствию. Да, с Маратом вышло паршиво, но она сделала то, что должна была, чтобы уберечь его от отцовских ищеек.
Она поправила футляр и пошла к дому. Обычная пятиэтажка в центре встречала её тихим, серым двором. Никаких охранников и дорогих машин - только соседки на лавочке да пацаны из местной «неформальной» молодежи, курящие у подъезда.
Дома было тихо. В прихожей пахло привычным ужином - мачеха жарила рыбу с луком. Всё выглядело обычным, будничным и совсем не вязалось с той невидимой тюрьмой, которую отец вокруг неё выстроил.
- Пришла? - отец вышел из кухни, поправляя завернутые рукава простой рубашки. - Задержалась сегодня в училище.
- С преподавателем повторяли партитуру, - спокойно, без тени страха ответила Таня, аккуратно вешая пальто на вешалку. За эти три месяца она научилась врать с абсолютно непроницаемым лицом.
Отец внимательно оглядел её своими строгими, уставшими глазами, словно выискивая признаки бунта. Он был человеком старой закалки, партийным, и закон для него стоял выше всего.
- Ладно, мой руки и садись ужинать. На улице темень уже, негоже девчонке со скрипкой одной шататься. Милиция сейчас на каждом углу дежурит, время неспокойное.
Таня кивнула и прошла в свою комнату. Пока она оставалась послушной дочерью, отец не лез в её дела. Она аккуратно положила бумажку Кати под обложку учебника по сольфеджио.
А на другом конце города, на базе «Универсама», пацаны уже вовсю грузились в старый казённый ПАЗик, арендованный Зимой через какого-то знакомого работягу с завода. На стрелку с «Разъездом» ехали шумно, с матерными шутками и звяканьем припрятанного под сиденьями железа - арматур и тяжелых болтов.
Марат сидел у самого окна, прижавшись лбом к холодному, дребезжащему стеклу. Настроение у него было паршивое, но та ледяная пустота, что накрыла его у кованой ограды парка, потихоньку сменялась привычной уличной злостью. Слова Тани про «ты - никто» всё ещё кололи где-то под рёбрами, но пацанская гордость уже брала своё.
- Слышь, Маратка, - Турбо развалился на соседнем сиденье, толкнув его локтем в бок. - Ты харю-то попроще сделай. Ну отшила и отшила. Бабы - они как автобусы, один ушёл - другой придёт. Сейчас «Разъезду» бока намнём, на дискотеку в ДК двинем. Там Лизка рыжая про тебя выспрашивала, между прочим.
- Да пошёл ты, Валер, - вяло огрызнулся Марат, даже не повернув головы к другу.
- Ладно, шучу я, - Турбо посерьёзнел и заговорил тише, чтобы старшие не слышали. - Ты на Каримову зла не держи. Я её отца знаю, он на маминых похоронах на нас как на грязь смотрел, мол, шпана подзаборная. Если она тебе про разные миры задвинула, значит, папаша её знатно наскипидарил, припугнул ментами. Переболит, короче. Главное - под трубы сейчас не подставляйся, а то Адидас тебе голову оторвёт.
Марат ничего не ответил, но внутри что-то отлегло. Валерка, при всей своей жесткости, сейчас пытался его поддержать просто, по-пацански.
Автобус резко затормозил на окраине пустыря возле промзоны. Пацаны повалили наружу, на ходу натягивая капюшоны и перехватывая обмотанные изолентой железки. «Разъезд» уже ждал - кучка тёмных силуэтов у забора старого склада.
Разговор у старших не задался сразу. Адидас только успел сделать шаг вперёд, как с той стороны кто-то крикнул: «Универсам - черти!» - и началась привычная казанская каша.
Марат ворвался в замес одним из первых. Злость на Таню, на её правильного отца, на весь этот несправедливый апрель требовала выхода. Он увернулся от чьего-то взмаха руки, коротко пробил местному суперовскому в челюсть, перехватил инициативу и завалил второго на мокрый асфальт. Дрался он яростно, но уже без того суицидального отчаяния, которое могло бы его погубить. Он хотел доказать - себе, пацанам, да и самой Тане, - что он далеко не «никто».
Всё закончилось минут через десять. «Разъезд», получив знатных люлей, быстро рассеялся по темным дворам. Универсамовские, тяжело дыша и подбирая оброненные шапки, потянулись обратно к автобусу.
Марат стоял у капота ПАЗика, вытирая рукавом куртки разбитую губу. Рука ныла, бок побаливал, но на душе стало удивительно чисто. Весь накопленный за день стресс ушёл в этот грязный асфальт.
К нему подошёл Вова Адидас, тяжело хлопнул по плечу и протянул пачку «Космоса».
- Хорош, мелкий. Нормально двигался. Настоящий универсамовский.
Марат взял сигарету, прикурил от Вовкиной спички и впервые за этот бесконечный день слабо усмехнулся, глядя на свои сбитые костяшки.
- Стараемся, че.
Казань вокруг них оставалась всё такой же сырой, обычной и неуютной, но жизнь продолжалась. Катя пила чай в своей хрущевке на окраине, Таня в центре аккуратно переписывала ноты в тетрадь под тихий бубнёж телевизора, а Марат ехал на базу в компании орущих пацанов. Первое столкновение с реальностью они пережили. А дальше - город покажет.