Глава 30
Апрель в Казани выдался гнилым. Грязный снег оседал серыми пластами, обнажая мусор и разбитый асфальт. Таня вышла из здания музыкального училища, поглубже спрятав подбородок в шарф. Футляр со скрипкой привычно оттягивал плечо. За эти три месяца она научилась ходить быстро, смотреть только под ноги и ни с кем не заговаривать. Отец выстроил вокруг неё невидимую стену, и Таня, устав бороться, сама начала укладывать в эту стену кирпичи.
— Каримова! — хриплый, до боли знакомый голос разрезал шум весенней капели.
Таня замерла. Сердце, которое она три месяца старательно приучала к тишине, предательски подпрыгнуло к горлу. У кованой ограды парка стоял Марат.
Он изменился. Исчезла та детская припухлость щек, взгляд стал колючим, тяжелым. На скуле желтел свежий синяк, а куртка была забрызгана грязью. Он выглядел как человек, который эти три месяца не жил, а воевал.
— Тань, постой! — он сделал шаг к ней, преграждая путь. — Я задолбался тебя искать. Твой папаша концы в воду спрятал, я все районы прочесал, пока Катьку не прижал в углу...
Таня смотрела на него, и внутри неё боролись два чувства: дикое желание броситься ему на шею и ледяная, выжигающая обида. Три месяца. Девяносто дней тишины. Девяносто ночей, когда она вздрагивала от каждого шороха, надеясь, что это он. А теперь он стоит здесь, такой же «уличный», такой же опасный, и тянет её назад — туда, где была смерть мамы и визг тормозов.
— Уйди, Марат, — тихо сказала она, не поднимая глаз.
— Чего? — он опешил, его протянутая рука зависла в воздухе. — Тань, ты чего? Это же я. Я за тобой пришел. Пойдем отсюда, я всё придумал, у пацанов на базе пересидишь, пока...
— Куда пойдем, Марат? — она наконец подняла на него взгляд, полный горькой усталости. — В подвал? К Турбо? Опять «Белые розы» орать, пока мой отец милицию не вызовет? Тебе шестнадцать лет. Ты — никто. Ты не смог меня защитить тогда, на кладбище, и не сможешь сейчас.
— Я искал тебя! — Марат сорвался на крик, и прохожие начали оборачиваться. — Я слово давал! Я из-за тебя со старшими перегрызся, потому что забивал на сборы и бегал по всему городу!
— А я ждала, — Таня почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, но быстро смахнула их. — Первый месяц — каждую минуту. Второй — каждый час. А на третий поняла... Нас нет, Марат. Была девочка-скрипачка и пацан с коробки. Но та девочка умерла вместе с мамой. Теперь есть дочь своего отца, которая хочет просто спокойно доучиться.
— Ты это из-за него говоришь? — Марат схватил её за локоть, его пальцы сжались до боли. — Он тебе мозги промыл?
— Руку убери, — холодно произнесла Таня. — Иначе я сейчас закричу, и тебя закроют. Отец обещал, что если ты появишься, он организует тебе статью. Тебе это надо?
Марат медленно разжал пальцы. В его глазах отразилось такое непонимание и боль, будто его только что ударили ножом в спину.
— Значит, всё? — прошептал он. — Три месяца — и ты всё забыла? И подъезд, и дискотеку... и то, как я у тебя под окнами стоял?
Таня поправила футляр на плече и сделала шаг в сторону, обходя его.
— Прощай, Марат. Мы из разных миров. И так было всегда, просто мы были слишком глупыми, чтобы это понять.
Она пошла прочь, чеканя шаг по мокрому асфальту. Спиной она чувствовала его взгляд — тяжелый, обжигающий. Ей хотелось обернуться, крикнуть, что она всё еще любит его, но она знала: если она обернется, стена рухнет, и они оба погибнут в этих руинах.
Марат остался стоять у ограды. Он не побежал за ней. Он смотрел, как её тонкая фигурка растворяется в толпе «приличных» людей центрального района. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. В эту минуту в нем что-то окончательно сломалось.
Любовь закончилась. Осталась только Казань — холодная, грязная и беспощадная.
Таня уходила, не оборачиваясь. Её спина, прямая и чужая в этом дорогом пальто, казалась Марату бетонной стеной. Он стоял посреди весенней каши, сжимая и разжимая кулаки, пока костяшки не заныли от холода. В груди было пусто — так бывает, когда из скрипки вырывают струну: звука нет, только рваный след на дереве.
Через час он уже был на «базе». Подвал «Универсама» встретил его привычным запахом пота, старого железа и дешевого табака. В углу глухо звякали блины штанги — кто-то из скорлупы качал мышцы.
За столом, под тусклой лампочкой, сидели старшие. Адидас задумчиво вертел в руках пустую гильзу, Зима что-то чертил гвоздем на деревянной столешнице, а Турбо, развалившись на стуле, пускал кольца дыма в потолок.
Марат вошел, не поздоровавшись, и с грохотом бросил куртку на поломанный диван.
— О, явился не запылился, — Турбо лениво повернул голову, прищурив один глаз. — Ну что, Ромео казанский? Нашел свою принцессу в центральных хоромах?
Марат промолчал. Он подошел к стене и с размаху ударил по ней кулаком. Штукатурка посыпалась на пол серыми хлопьями.
— Тише ты, стену завалишь, — подал голос Зима, не отрываясь от своего занятия. — Чего дерганый такой? Опять с папашей её закусился?
— Нет там никакого папаши, — глухо отозвался Марат, садясь на корточки у стены. — Она сама... Сама сказала, чтоб я свалил. Сказала, что мы из разных миров. И что я — никто.
В подвале наступила тишина. Даже пацаны у штанги замерли. Адидас отложил гильзу и внимательно посмотрел на брата.
— Прямо так и сказала? — спокойно спросил Вова.
— Прямо так, — Марат поднял голову, и в полумраке было видно, как лихорадочно блестят его глаза. — Три месяца, Вов. Всего три месяца в центре по жила — и всё. Теперь она «Татьяна», скрипачка великая. А я для неё — грязь под ногами. Статьей грозила.
Турбо резко выпрямился на стуле, сплюнув на пол.
— Ну и чего я тебе говорил? — Адидас подался вперед, в его голосе зазвучала злая издевка. — Говорил я тебе, Маратка: не пара она тебе. Домашние девочки — они такие. Пока им весело, они с пацанами под луной гуляют. А как прижмет — сразу к папке под крыло и «фу, вы воняете». Ты для неё был экзотикой, приключением. А теперь приключение кончилось.
— Заткнись, брат, — огрызнулся Марат.
— А чего заткнись?! — Вова вскочил, зашагав по подвалу. — Ты из-за неё сборы прогуливал! Ты из-за неё на Хади Такташ чуть один не поперся, когда адрес искал! Мы за тебя вписывались, а она тебя как собаку прогнала? Изменилась она, видишь ли! Да они все одинаковые. Поматросят пацана и в кусты.
Турбо, который до этого сидел молча, резко выдохнул облако дыма и с грохотом опустил передние ножки стула на бетонный пол. Все обернулись к нему. Валера медленно поднялся, поправляя козырек кепки.
— Слышь, Вова, хорош жути нагонять, — Турбо обвел пацанов тяжелым взглядом и сплюнул в сторону. — Таня не «они все». И на похоронах... я видел её глаза. Там жизни не осталось, один лед.
Он подошел к Марату, который так и сидел на корточках, вжавшись спиной в холодную стену. Турбо присел рядом, по-свойски хлопнув его по плечу, но не так издевательски, как обычно, а почти по-старшему.
— Я с Каримовой всегда в ладах был, — негромко продолжил Турбо, глядя куда-то в темноту угла. — Она девчонка правильная, не чета
Катьке. Но ты, Маратка, сам подумай. Её мать зарыли, её отец-людоед в охапку сгреб и увез черт знает куда. Ты пришел к ней сегодня — в грязи, с синяком, из подвала. А она там скрипку свою пилит в тишине. Ей страшно, понимаешь? Страшно, что из-за тебя её жизнь опять в мясорубку превратится.
Марат поднял на него пустой взгляд.
— И что теперь, Валер? Забыть? Она меня прогнала, как шавку. Сказала — «никто».
— А ты кто? — Турбо прищурился. — Ты сейчас для неё — угроза. Ты для её отца — мишень. Таня тебя не разлюбила, дурак. Она тебя спасает. И себя заодно, чтобы окончательно с ума не сойти. Она ведь если с тобой свяжется, её папаша её живьем закопает или в психушку сдаст, он же при должностях.
Зима, до этого молча слушавший, кивнул:
— Валера дело говорит. Она тебя отшила, чтобы ты под статью не сел. Грозила милицией? Так это чтобы ты испугался и убежал. Чтобы тебя не закрыли из-за неё.
Адидас остановился посреди подвала. Его гнев немного утих, сменившись тяжелым раздумьем. Он посмотрел на Турбо, потом на младшего брата.
— Марат, — Вова подошел к ним. — Турбо прав в одном: Таня не предательница. Но пойми и ты — будущего у вас сейчас нет. Ты не можешь ей ничего дать, кроме проблем. Если ты её реально любишь — оставь её в покое. Дай ей выучиться, дай ей в себя прийти.
Марат вскочил, едва не задев плечом Турбо.
— Да как оставить?! Я три месяца только этим и жил! Каждый вечер представлял, как вытащу её оттуда!
— А вытащишь — и что? — жестко отрезал Турбо, поднимаясь во весь рост. — Приведешь сюда? На базу? Будешь прятать её в предбаннике, пока мы дела обкашливаем? Она скрипачка, Марат. У неё руки для смычка, а не для того, чтобы тебе в КПЗ передачки таскать.
Турбо подошел к столу, выудил из пачки последнюю сигарету и протянул её Марату.
— На, затянись. И забей. Не потому что она плохая, а потому что ты сейчас для неё — смерть. Если через пару лет в люди выбьешься, если не сядешь и не сдохнешь — тогда ищи свою «Татьяну». А сейчас... сейчас у нас сборы. И через час мы идем на район к «Разъезду». Там скрипок не будет, Марат. Там будут арматуры.
Марат дрожащими пальцами взял сигарету. Он посмотрел на Турбо — своего жесткого, порой жестокого друга, который неожиданно оказался единственным, кто понял Таню.
— Она плакала, когда уходила, — глухо сказал Марат, прикуривая. — Я видел. Она шла и плечи дрожали.
— Вот и помни об этом, — Турбо кивнул пацанам у штанги, чтобы те заканчивали. — Она плакала, но уходила. Значит, так надо. Для вас двоих надо.
Вечер в подвале потек своим чередом: звон железа, мат, обсуждение предстоящей стрелки. Марат сидел в углу, курил и чувствовал, как внутри него медленно умирает мальчик, который верил в вечную любовь, и рождается кто-то другой. Холодный. Чужой. Настоящий пацан с «Универсама».