Дожить до весны: Диагноз любовь

Вечер четверга опустился на Казань тяжёлым, ватным одеялом. Снег, который днём ещё робко кружился в воздухе, к шести часам превратился в настоящую метель. Ветер завывал в вентиляционных шахтах старой панельки, и Тане казалось, что этот звук вторит её собственному состоянию - надрывному, тоскливому и до предела натянутому.

Весь день прошёл как в тумане. В школе она почти не видела Марата, а когда их взгляды случайно пересекались в столовой, ей хотелось провалиться сквозь землю. Марат выглядел не просто злым - он выглядел выгоревшим. Лиза больше не крутилась рядом с ним; видимо, даже до её самоуверенной натуры дошло, что сейчас Суворов-младший представляет собой оголённый провод под напряжением в несколько тысяч вольт.

Таня задержалась в музыкальной школе дольше обычного. Ей не хотелось возвращаться домой, не хотелось видеть гвоздики Турбо, которые уже начали подсыхать, напоминая о её глупой и жестокой мести. Она раз за разом проигрывала одну и ту же партию, пока пальцы не начало сводить судорогой. Старый учитель музыки, Моисей Абрамович, сочувственно качал головой, глядя на свою лучшую ученицу, но молчал - он понимал, что музыка сейчас для неё не искусство, а единственный способ не закричать.

Когда она вышла на улицу, город уже утонул в сумерках. Редкие прохожие спешили укрыться от непогоды, пряча лица в воротники пальто. Таня шла, прижимая к себе футляр со скрипкой, как щит. Снег забивался под ресницы, колол щёки, но она почти не чувствовала холода. Все её мысли были заняты предстоящим разговором, который, как она чувствовала, должен был состояться сегодня.

Подходя к своему дому, она заметила, что свет в окнах их квартиры не горит - мама снова ушла в ночную смену. Это означало, что Таня останется одна со своими мыслями. Она потянула на себя тяжёлую железную дверь подъезда. Внутри её встретил привычный запах сырости, хлорки и застоявшегося табачного дыма.

И тьма. Лампочка на первом этаже, которая мигала последние два дня, окончательно сдалась.

Таня замерла, прислушиваясь. Сердце заколотилось где-то в горле. В тишине подъезда каждый шорох казался оглушительным. Она начала медленно подниматься по лестнице, нащупывая перила свободной рукой. Ступенька... ещё одна... вторая площадка.

- Пришла? - хриплый голос заставил её вздрогнуть.
Марат стоял в нише между этажами. От него пахло морозом и табаком. Он сделал шаг вперед, перегородив ей путь. В тусклом свете из окна было видно, какой он бледный.

- Марат? - Таня прижала футляр со скрипкой к груди. - Что ты здесь делаешь? Уходи к своей Лизе.

- Да нет никакой Лизы, Тань! - он почти выкрикнул это, и эхо разнеслось по всему подъезду. - Хватит мне её в лицо тыкать. Она сама лезет, а я... я дурак, что не погнал её сразу. Но то, что ты сегодня устроила с Турбо... Ты хоть понимаешь, как меня полоснуло?
Он подошел вплотную, загоняя её в угол площадки.

- Ты с моим старшим за руки ходишь. Смеешься ему. «Танюшка-печенюшка», да? Ты специально это делала, чтобы я с ума сошел? Так вот, поздравляю, Каримова. Я сошел. Я сегодня на сборах чуть Зиме в лицо не плюнул, когда он пошутил про вас.

- А я как должна была себя чувствовать?! - Таня сорвалась на крик, слезы обиды обожгли глаза. - Я видела, как она тебе на ухо шептала! Ты стоял и молчал! Ты предал меня, Марат!

- Я не предавал! - он схватил её за плечи, но тут же ослабил хватку, испугавшись собственной силы. - Прости меня... Слышишь? Прости. Я баран, я признаю. Я перед пацанами извиниться не могу, а перед тобой - могу. Не ходи с ним больше. Не улыбайся ему. Я не вывезу этого, Тань.

Они стояли в полумраке, тяжело дыша. Таня видела, как дрожат его руки. Вся его напускная крутость пацана из «Универсама» сейчас осыпалась, как старая штукатурка. Перед ней был просто Марат, которому было очень больно.

- Уходи, - тихо сказала она, хотя сердце молило об обратном. - Мне нужно подумать.

Марат долго смотрел на неё, потом медленно кивнул.

- Ладно. Подумай. Но я просто так не уйду.

Таня зашла в квартиру и, не раздеваясь, прошла к окну. Через пару минут во дворе началось движение. Из теней начали выходить люди. Один, пять, десять... Полоски на олимпийках, кепки-сеточки. Весь основной состав «Универсама» выстроился внизу.
Внезапно раздался свист.

- Каримова! Выгляни! - заорал Марат.

Таня распахнула створку, и в комнату ворвался ледяной ветер.

- Марат, ты с ума сошел?! Уходи!

- Тань! Пацаны сказали, что если я перед тобой не извинюсь нормально, то я не пацан! - крикнул он, перекрывая гул ветра. - Турбо сказал, что ты его «печенюшка», но я им доказал, что ты - моя! И сейчас они мне помогут!

Турбо, стоявший рядом с ним, хохотнул и махнул рукой:

- Давай, Суворов! Голос сорвешь - я допою!

И тут началось невообразимое. Тридцать парней начали ритмично хлопать в ладоши и топать ботинками по укатанному снегу. Марат набрал в легкие воздуха и запел - громко, отчаянно фальшивя, но так искренне, что у Тани перехватило дыхание.

- «Белые розы, белые розы, беззащитны шипы...»

Пацаны подхватили припев. Хриплые мужские голоса гремели на весь район. В окнах соседних домов начал загораться свет, люди высовывались, ругались, но «Универсаму» было плевать. Марат приплясывал на снегу, размахивая руками, и смотрел только на её окно.

- «Что с ними сделал снег и морозы, лед витрин голубых!»

Это было так нелепо и так красиво одновременно. Самый дерзкий пацан района извинялся перед ней вот так - с хором группировщиков под окнами.

Когда песня закончилась, Марат крикнул:

- Тань! Прощаешь?!

Таня, смеясь и плача одновременно, высунулась из окна:

- Прощаю! Только уходите, а то милиция приедет!

- Слышали?! Простила! - Марат триумфально запрыгнул на капот чьих-то «Жигулей». - Моя!

Турбо отсалютовал Тане рукой и увел пацанов в темноту дворов. Марат еще раз посмотрел на неё, послал воздушный поцелуй и убежал догонять своих.

Таня закрыла окно, но ещё долго стояла, прижавшись лбом к холодному, запотевшему стеклу. Внизу, в темноте двора, ещё угадывались силуэты расходящихся пацанов, слышался их заливистый свист и приглушённый хохот. Сердце колотилось в горле, а в ушах всё ещё звенел нестройный, пронзительный хор тридцати глоток.

Она медленно сползла по стене на пол, прямо в прихожей, не снимая пальто. В квартире было темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь метель, рисуя на потолке причудливые тени. Таня закрыла глаза. Перед ней всё ещё стоял Марат - взъерошенный, злой от собственного бессилия и одновременно такой отчаянно-искренний в этом своём нелепом «концерте».

- Сумасшедший, - прошептала она в пустоту, и на губах невольно появилась улыбка. - Совсем сумасшедший.

Она поднялась, прошла на кухню и зажгла свет. Одинокая лампочка под потолком больно ударила по глазам. На столе в хрустальной вазе, которую мама доставала только по праздникам, стояли те самые гвоздики от Турбо. Они уже начали чернеть по краям от мороза, их головки тяжело склонились вниз.

Таня смотрела на них и чувствовала, как внутри ворочается глухая, тягучая вина. Она ведь знала, что Марат - не каменный. Знала, что каждое её кокетство с Валерой било по нему больнее, чем любой кастет в уличной драке. Она хотела его проучить, хотела, чтобы он почувствовал её боль, но сейчас, увидев его там, внизу, под прицелом взглядов всей его «коробки», она поняла, какую цену он заплатил за это прощение.

Пацан из «Универсама», авторитетный малый, который держит район, орал «Белые розы» под окнами девчонки. Завтра об этом будет знать каждый школьник, каждая техничка и каждый участковый. Турбо, конечно, всё обставил как шутку, но для Марата это был шаг через собственную гордость. Огромный, почти невозможный шаг.

Таня подошла к вазе, вытащила гвоздики и, не раздумывая, выбросила их в мусорное ведро. Газету, в которую они были завернуты, она скомкала так сильно, что заныли пальцы. Всё. Эта игра закончена.

Она вернулась в комнату и села на кровать, поджав под себя ноги. Сон не шёл. Метель за окном только усиливалась, ветер бился в стёкла, словно просился погреться. Таня взяла скрипку, провела пальцами по струнам, но играть не стала. Музыка, которая раньше была её единственным убежищем, сейчас казалась слишком слабой по сравнению с тем живым, бьющим через край чувством, которое ворвалось в её жизнь вместе с Маратом.

Она вспомнила, как он держал её за плечи в подъезде. Его руки дрожали - и это напугало её больше всего. Сильный, дерзкий Марат, который не моргнув глазом шёл на «махач» с другими районами, дрожал перед ней, просто боясь потерять её взгляд.

- Катя... - позвала она сестру, глядя на её фотографию на комоде. - Катя, ты видишь это?

Фотография молчала. Но Тане вдруг показалось, что взгляд сестры стал мягче. Словно Катя, там, в своей недожитой вечности, наконец-то перестала ревновать. Таня долго смотрела на снимок, пока глаза не начали слезиться.

- Я не отдам его, Кать, - твердо сказала она. - И больше не буду играть в эти прятки. Ни с ним, ни с тобой.

Таня так и не разделась. Она накинула на плечи старую мамину шаль и прилегла поверх одеяла. Мысли путались. Она представляла, как завтра войдёт в школу. Как на неё будет смотреть Лиза - со злостью или, может быть, с завистью?

Но больше всего она ждала утра, чтобы увидеть его. Просто увидеть Марата у входа. Узнать, что он не передумал, что его «Слово пацана» всё ещё в силе.

Она забылась коротким, тревожным сном лишь под утро, когда метель начала утихать, оставляя после себя во дворе огромные, чистые сугробы, похожие на белые простыни, на которых Казань собиралась написать новую главу их общей истории. В этом сне не было страха, только далёкий-далёкий мотив песни и тёплый запах табака и морозного ветра.