Черновик 27 главы
Вечер четверга опустился на Казань тяжёлым, ватным одеялом. Снег, который днём ещё робко кружился в воздухе, к шести часам превратился в настоящую метель. Ветер завывал в вентиляционных шахтах старой панельки, и Тане казалось, что этот звук вторит её собственному состоянию — надрывному, тоскливому и до предела натянутому.
Весь день прошёл как в тумане. В школе она почти не видела Марата, а когда их взгляды случайно пересекались в столовой, ей хотелось провалиться сквозь землю. Марат выглядел не просто злым — он выглядел выгоревшим. Лиза больше не крутилась рядом с ним; видимо, даже до её самоуверенной натуры дошло, что сейчас Суворов-младший представляет собой оголённый провод под напряжением в несколько тысяч вольт.
Таня задержалась в музыкальной школе дольше обычного. Ей не хотелось возвращаться домой, не хотелось видеть гвоздики Турбо, которые уже начали подсыхать, напоминая о её глупой и жестокой мести. Она раз за разом проигрывала одну и ту же партию, пока пальцы не начало сводить судорогой. Старый учитель музыки, Моисей Абрамович, сочувственно качал головой, глядя на свою лучшую ученицу, но молчал — он понимал, что музыка сейчас для неё не искусство, а единственный способ не закричать.
Когда она вышла на улицу, город уже утонул в сумерках. Редкие прохожие спешили укрыться от непогоды, пряча лица в воротники пальто. Таня шла, прижимая к себе футляр со скрипкой, как щит. Снег забивался под ресницы, колол щёки, но она почти не чувствовала холода. Все её мысли были заняты предстоящим разговором, который, как она чувствовала, должен был состояться сегодня.
Подходя к своему дому, она заметила, что свет в окнах их квартиры не горит — мама снова ушла в ночную смену. Это означало, что Таня останется одна со своими мыслями. Она потянула на себя тяжёлую железную дверь подъезда. Внутри её встретил привычный запах сырости, хлорки и застоявшегося табачного дыма.
И тьма. Лампочка на первом этаже, которая мигала последние два дня, окончательно сдалась.
Таня замерла, прислушиваясь. Сердце заколотилось где-то в горле. В тишине подъезда каждый шорох казался оглушительным. Она начала медленно подниматься по лестнице, нащупывая перила свободной рукой. Ступенька... ещё одна... вторая площадка.
Внезапно она кожей почувствовала: она здесь не одна. В густом полумраке между вторым и третьим этажом кто-то стоял. Запахло знакомым, резким и одновременно притягательным ароматом: мороз, кожа и табак. Тот самый запах, который она узнала бы из тысячи.
— Пришла всё-таки, — раздался хриплый голос из темноты.
Таня вскрикнула, выронив футляр. Он с глухим стуком упал на бетонный пол. Из тени выступил силуэт. Марат стоял, прислонившись спиной к почтовым ящикам. В тусклом свете, пробивающемся с уличного фонаря через грязное окно, его лицо казалось высеченным из камня.
— Ты с ума сошёл? — выдохнула Таня, пытаясь унять дрожь в руках. — Зачем так пугать?
— А я смотрю, тебя теперь трудно напугать, — Марат сделал шаг вперёд, входя в круг слабого света. — Ты же теперь под защитой «старших». Тебе море по колено, да, Каримова?
Он подошёл вплотную. Таня попятилась, пока спина не упёрлась в холодную, шершавую стену. Марат не остановился. Он поставил руки по обе стороны от её головы, запирая её в пространство между своим телом и стеной.
— Марат, пусти... — прошептала она, но в голосе не было твёрдости.
— Не пущу, — отрезал он. Его глаза, обычно тёплые, когда он смотрел на неё, сейчас метали молнии. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Ты понимаешь, как пацаны на меня смотрят? «Маратку Турбо подвинул», «Маратка девчонку не удержал». Ты специально меня перед всей улицей опустила?
— А ты?! — Таня вскинула голову, и её обида, копившаяся все эти дни, наконец прорвалась наружу. — Ты думал о том, как я себя чувствовала, когда видела тебя с этой рыжей?! Когда она тебе на ухо шептала, а ты стоял и лыбился! Тебе можно меня позорить в школе, а мне нельзя?
— Да я с ней не лыбился! — Марат ударил ладонью по стене, и Таня вздрогнула. — Она ко мне лезла, потому что ей от меня что-то по учёбе надо было! Я её вообще не замечал, Таня! Для меня в той школе только ты была, всегда! А ты... ты к Турбо пошла. К моему старшему! Ты знаешь, что за такое бывает?
— И что? Избьёшь меня? — Таня выпрямилась, глядя ему прямо в глаза. Слёзы обиды обожгли щёки. — Давай, Суворов! Покажи, какой ты крутой пацан! Бей, если это твой единственный аргумент!
Марат замер. Его челюсти сжались так, что на щеках заходили желваки. Он смотрел на её дрожащие губы, на мокрые дорожки от слёз, и его ярость начала стремительно таять, превращаясь в нечто совсем иное — в отчаянную, ломающую кости нежность.
— Дура ты, Каримова, — почти простонал он. — Какая же ты дура...
Он не ударил. Он резко подался вперёд и схватил её за плечи, но не грубо, а так, словно боялся, что она сейчас растворится в этой подъездной темноте.
— Я из-за тебя дышать не могу, понимаешь? — его голос сорвался на шёпот. — Я в школу прихожу — вижу тебя. Глаза закрываю — вижу тебя. И когда я увидел, как Валерка тебя за плечо берёт... я думал, я его там же на месте кончу. Плевать на авторитет, на всё плевать.
Таня перестала вырываться. Её сердце билось в унисон с его — быстро, рвано, как пойманная птица. Весь этот маскарад с Турбо, все эти гвоздики и наигранные улыбки вмиг стали такими ничтожными. Она поняла, что они оба — просто дети, запутавшиеся в своих страхах и тенях прошлого.
— Марат... — тихо позвала она.
— Прости меня, — выдохнул он, прижимаясь своим лбом к её лбу. — Прости за Лизу, за то, что я баран гордый. Прости, что заставил тебя к Турбо пойти. Только не делай так больше. Пожалуйста. Я этого не вывезу.
Таня почувствовала, как её собственная гордость рассыпается в прах. Она подняла руки и осторожно коснулась его куртки, а потом обвила его шею, притягивая ближе.
— И ты меня прости... — всхлипнула она. — Я не хотела, чтобы тебе было больно. Я просто хотела, чтобы ты заметил...
— Я заметил, — Марат усмехнулся сквозь горечь. — Я так заметил, что у меня до сих пор кулаки чешутся.
Они стояли в тишине несколько секунд. Тьма подъезда больше не казалась пугающей; она стала их укрытием, их маленьким миром, куда не было входа ни Лизе, ни Турбо, ни законам «Универсама».
Марат чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза. Его рука осторожно легла на её щёку, большой палец стёр слезу. Его прикосновение было неожиданно мягким, бережным, словно он прикасался к самому дорогому, что у него было.
— Таня... — позвал он.
И в следующую секунду он накрыл её губы своими.
Это был их первый настоящий поцелуй. Не тот украдкой в щёку в школьном коридоре, а этот — в тёмном подъезде, полный накопленной боли, прощения и огромной, неконтролируемой любви. Он был со вкусом мороза, табака и соли. Марат целовал её отчаянно, как будто пытался этим поцелуем загладить все обиды последних дней. Таня ответила ему с такой же силой, запуская пальцы в его короткие, жёсткие волосы.
Мир вокруг перестал существовать. Перестала болеть спина от холодной стены, перестал выть ветер за дверью. В этом целующемся хаосе было столько жизни, сколько Таня не чувствовала никогда. Все её страхи — что она «серая мышка», что она «тень Кати», что она недостойна любви такого парня, как Марат — всё это сгорело в одно мгновение.
Тишина после бури
Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Марат не выпускал её из объятий, уткнувшись носом в её волосы.
— Теперь ты от меня никуда не денешься, Каримова, — прошептал он ей в макушку. — Я Турбо завтра всё объясню. По-пацански. Он поймёт. Он вообще молодец, конечно... Проучил меня, как щенка.
Таня слабо улыбнулась, прижимаясь к его груди.
— Он сказал, что ты «дурак молодой».
Марат негромко рассмеялся.
— Ну, в этом он прав. Был дураком. Теперь поумнел.
Он наклонился, поднял её футляр со скрипкой и вытер с него пыль рукавом своей олимпийки.
— Пошли, провожу до двери. А то мама твоя вернётся, увидит нас тут — и мне точно крышка. Никакой Адидас не спасёт.
Они поднялись на её этаж, держась за руки. У самой двери Таня обернулась.
— Марат?
— А?
— Ты правда сказал, что тебе кроме меня никто не нужен?
Марат серьёзно посмотрел на неё, и в его взгляде она увидела ту самую клятву, которую не дают словами на улице, но которую хранят в самом сердце.
— Правда, Танюш. Больше — никто и никогда. Слово пацана.
Он быстро поцеловал её в лоб и дождался, пока она скроется за дверью и трижды повернёт замок. Только после этого он, перепрыгивая через три ступеньки, помчался вниз, чувствуя, что теперь он может свернуть горы.
Таня зашла в квартиру, не зажигая свет. Она подошла к окну и увидела, как из подъезда выбегает Марат. Он остановился на секунду, посмотрел на её окна, победно вскинул кулак и скрылся в снежной пелене.
Таня прижала руки к лицу, ощущая тепло на губах. В её голове больше не звучала грустная музыка. Там была тишина — глубокая, спокойная и счастливая.