Глава 21 «Наследство матери»
Марат не выпускал Таню, вцепившись в её школьное пальто так, будто она могла раствориться прямо сейчас. В палате пахло лекарствами и той самой зимней свежестью, которую она принесла с улицы.
Турбо, морщась от боли в плече, отошел от двери и сел на соседнюю свободную койку. Он долго смотрел на них, а потом достал из кармана мятую пачку сигарет, покрутил в руках и убрал обратно — в больнице нельзя.
— Ладно, Ромео и Джульетта, — негромко прохрипел Валера. — Хватит сырость разводить. Марат, «Дом быта» больше не дергается. Желтый сказал, что раз ты выжил — значит, судьба. Предъявы сняты, разошлись по нулям. Теперь только шрам тебе на память останется.
Марат поднял голову. Под бинтами его лицо всё еще болело, но шрам на скуле теперь казался ему не меткой позора, а ценой за то, что Таня сейчас здесь, живая, и никуда не уехала.
— Слышишь, Танька? — Марат слабо улыбнулся, глядя на неё своим единственным незаплывшим глазом. — Отбились. Больше никто к тебе не полезет.
Таня гладила его по забинтованной руке, шмыгая носом.
— Прости меня, Маратка. За вранье это всё... Я так испугалась. Катя сказала, что если я не исчезну, тебя убьют. Я думала, так лучше будет.
— Больше так не делай. Никогда.
— Не буду, — прошептала она.
В палату заглянул Адидас. Увидев Таню, он не стал ругаться или выгонять её. Просто кивнул Турбо, мол, выходим.
— Пойдем, Валера, дадим им поговорить, — Вова похлопал Турбо по здоровому плечу.
Когда дверь закрылась, в палате стало совсем тихо. Марат притянул Таню ближе, заставляя её сесть на край кровати.
— Катька дома? — спросил он.
— У отца, — Таня опустила взгляд. — Она... она злится на меня. Говорит, что я всё испортила.
— Я теперь жить буду так, что всем тошно станет, — пообещал Марат. — Выздоравливай окончательно, Каримова. Школу не прогуливай. А как меня выпишут — я за тобой сам приду.
Таня засмеялась сквозь слезы и:
— Ты же хулиган, Марат. Тебя учителя боятся.
Они сидели в этой стерильной, белой палате, и за окном медленно засыпала Казань. Метель утихала. Впереди был долгий путь к нормальной жизни, но сейчас, под гудение люминесцентных ламп, им казалось, что самое страшное уже позади.
Тишину палаты нарушил короткий, нерешительный стук. Дверь приоткрылась, и в узком проеме показалось знакомое лицо — это был Андрей. В школьной шапке, с аккуратно завязанным шарфом и кипой каких-то тетрадей под мышкой, он выглядел здесь, среди больничного кафеля и запаха спирта, совершенно чужим.
— Марат, я… — Андрей осекся, увидев Таню. Его глаза на мгновение округлились от удивления. — Ой. Извините.
Он неловко замер на пороге, не зная, зайти или тактично исчезнуть. Марат, нехотя отпустив руку Тани, чуть выпрямился, хотя каждое движение отдавалось тупой болью в затылке.
— Заходи уже, Пальто, — хрипло бросил Марат, но без злости. — Чё встал в дверях, как не родной?
Он видел, как Марат держит Таню за руку, и понимал, что этот шрам на лице друга — это не просто след от драки. Это черта, которую Марат перешагнул, чтобы защитить то, что ему дорого.
— Ладно, я пойду, — Андрей попятился к двери. — Увидимся в школе. Выздоравливайте оба.
Таня тихо рассмеялась, прислонившись лбом к его плечу. Впервые за долгое время в этой маленькой палате стало по-настоящему тепло, и даже заиндевевшее окно больше не казалось таким холодным.
Таня еще немного посидела рядом, вдыхая родной запах Марата, который теперь смешивался с запахом йода. Ей не хотелось уходить, но время посещений заканчивалось, да и слабость после болезни давала о себе знать.
— Мне пора, — прошептала она, нехотя отстраняясь. — Завтра приду. И послезавтра.
Марат только крепче сжал её пальцы на прощание.
— Иди. И не вздумай через дворы идти, по главной дороге чеши. Пальто догони, пусть проводит.
Когда Таня вышла из больницы, вечерний мороз ударил в лицо, но внутри было так горячо, что она даже не застегнула воротник пальто. Она летела домой, не чувствуя ног, прокручивая в голове каждое слово Марата и его взгляд — теперь такой близкий, несмотря на страшный багровый шрам.
Дома было подозрительно тихо. Таня осторожно сняла сапоги, стараясь не шуметь, но половица в коридоре предательски скрипнула. Из кухни сразу вышла мама. Она была в домашнем халате, скрестив руки на груди, и взгляд её не предвещал ничего хорошего.
— Пришла? — голос матери был сухим и резким. — А мне тут из школы звонили. Сказали, Каримова на литературе не была. И на химии тоже.
Таня замерла, вешая пальто на крючок. Сердце заколотилось. Она совсем забыла, что в школе сейчас за ней следят в оба глаза после долгого отсутствия.
— Мам, я просто... мне нужно было отойти, — Таня старалась смотреть в сторону.
— Куда отойти, Танюха? — мама сделала шаг навстречу. — Ты только из реанимации вылезла! Ты понимаешь, что тебе вообще по улице лишний раз ходить нельзя, а ты уроки прогуливаешь? Где ты была?
— В больнице я была, — тихо, но твердо ответила Таня.
— В какой больнице? Мы же тебя выписали! — мама всплеснула руками. — Опять к этому своему... Суворову бегала? К хулигану этому? Катя сказала, его там чуть не убили, что он в банде какой-то! Таня, ты с ума сошла? Он тебя в могилу сведет раньше, чем болезнь!
— Он меня спас, мам! — Таня вдруг подняла глаза, и в них было столько силы, что мать осеклась. — Если бы не он, я бы до этой весны вообще не дотянула. Он из-за меня под кулаки пошел, понимаешь? У него лицо всё в шрамах теперь... из-за меня!
Мама замолчала, пораженная этим внезапным отпором. Она привыкла к тихой, послушной дочке, а сейчас перед ней стоял человек, который точно знал, ради чего живет.
— Таня... — мать тяжело опустилась на табуретку в коридоре. — Ты же еще ребенок. Какие еще драки? Какие шрамы? У тебя жизнь впереди, учеба, будущее... А он? Что он тебе даст, кроме проблем с милицией?
— Он мне дал повод проснуться сегодня утром, — Таня подошла и мягко положила руку на плечо матери. — Пожалуйста, не ругайся. Я просто хочу быть рядом с ним.
Мама долго смотрела на свои руки, а потом тяжело вздохнула.
— Иди мой руки. Суп остыл. Но если еще раз узнаю про прогулы — запру дома на ключ.
Таня кивнула и ушла в свою комнату. Она знала, что это еще не победа, но главный бой был выигран.
Таня зашла на кухню. Пар от супа поднимался над тарелкой, наполняя комнату запахом домашнего уюта, который сейчас казался почти неуместным после холодного больничного воздуха. Мама молча налила чай, её движения были скованными, а взгляд — задумчивым. Она долго размешивала сахар, хотя обычно пила без него.
— И какой он? — вдруг спросила мама, не поднимая глаз от чашки.
Таня замерла с ложкой в руке.
— Кто? — переспросила она, хотя прекрасно понимала, о ком речь.
— Марат этот, — мама наконец подняла взгляд, и в нём уже не было злости, только бесконечная усталость и материнская тревога. — Катя про него такие страсти рассказывала... Что он из тех, кто на дискотеках окна бьет и людей калечит. А ты на него смотришь так, будто он святой. Какой он на самом деле, Тань? Кроме того, что подраться не дурак?
— Он... честный, мам, — тихо сказала Таня. — Он не умеет наполовину. Если любит — то до смерти. Если защищает — то собой. Он сегодня сидел там, в палате, весь в бинтах... Его ведь правда чуть не убили. А он первым делом спросил, не замерзла ли я, пока к нему шла.
Мама поджала губы, вслушиваясь в голос дочери.
— У него шрам, да? — тише спросила она.
— На пол-лица, — Таня сглотнула ком в горле. — Глубокий. Он сказал, что это цена за то, что я здесь. Мам, он не плохой. Он просто вырос там, где по-другому не выжить. Но со мной он... другой.
Мать тяжело вздохнула и подошла к окну, кутаясь в халат.
— Шрамы — это не страшно, Танюш, — горько произнесла она. — Страшно, когда шрамы в душе остаются. Ты за него так впрягаешься, а понимаешь ли, что его жизнь — это вечный край? Сегодня отбились, а завтра? Милиция, колония... Ты же отличница, тебе в институт надо, в Москву, может.
— Не надо мне в Москву без него, — отрезала Таня.
На кухне снова повисла тишина. Мама обернулась и внимательно посмотрела на дочь. Она видела, как повзрослела её маленькая девочка за эти несколько недель. Болезнь её не сломала, она её закалила.
— Ладно, — мама махнула рукой. — Ешь давай. И завтра чтобы в школе была. Чтобы я больше из-за твоих прогулов перед учителями не краснела. А Марат твой... — она замялась. — Как выпишут его, пусть придет. Посмотрю я на твоего героя. Только пусть причешется нормально.
Таня замерла, не веря своим ушам. Ложка со звоном опустилась в тарелку.
— Мам... ты же всегда была так категорично против. Говорила, что такие, как он, только жизнь портят. Почему ты сейчас... разрешаешь?
Мама долго молчала, глядя на то, как в чашке с чаем плавает чаинка. Она медленно присела напротив дочери, и в тусклом свете кухонной лампы Таня вдруг увидела в её глазах не строгость взрослой женщины, а какую-то застарелую, глубокую тоску.
— Потому что я на тебя смотрю, Танюш, и себя вижу. Тридцать лет назад, — голос мамы стал тихим и хриплым. — Я ведь тоже была... тихой, умной. Ленинская стипендия в институте светила. А потом встретила его. Руслана.
Таня затаила дыхание. Мама никогда раньше не называла это имя.
— Он тоже был из «этих». Группировщик, «автор» на районе. Постоянно в ссадинах, в крови, вечно за ним милиция гонялась. Моя мама — твоя бабушка — меня дома на замок запирала, кричала, что он меня в тюрьму утащит. А я через окно сбегала. Думала, что моя любовь его переделает, спасет...
— Ко мне в парке какой-то пьяный пристал, за сумку дергал. А Руслан мимо проходил. Он того парня так разделал... Спас меня. А потом стоял, вытирал костяшки о снег и улыбался. И я пропала. Всё бросила: лекции, книги. Стала «испорченной», как тогда говорили. Связалась с его компанией, курила за углом, лишь бы он на меня посмотрел.
— И что потом? — едва слышно спросила Таня.
— И что потом? — едва слышно спросила Таня.
— А потом его закрыли, — отрезала мама. — Первый срок, второй... Я ждала. Верила. Письма писала в колонию пачками. А когда он вышел в последний раз — это был уже не тот парень, который меня защищал. Это был зверь. Он умер в пересылке через год. От чахотки и ножа в боку. И я осталась одна. Ни образования нормального, ни Руслана, ни той жизни, о которой мечтала. Вот и живу теперь так... бедно, в вечном страхе за тебя.
Мама подняла на Таню влажные глаза.
— Я не хочу тебе запрещать, потому что знаю — ты всё равно пойдешь. Сердце не прикажешь. Но я хочу, чтобы ты знала цену, Таня. Марат твой сейчас герой, потому что шрам получил. Но жизнь с таким человеком — это не один вечер. Это годы ожидания у окна. Это когда каждый стук в дверь — либо милиция, либо похоронка.
Таня подошла к маме и крепко обняла её. Она чувствовала, как дрожат плечи матери. Теперь она понимала, почему Елена Рашидовна была такой холодной и строгой — она просто пыталась выстроить забор вокруг своей дочери, чтобы ту не раздавило той же лавиной, что когда-то накрыла её саму.
— Марат не такой, мам... — прошептала Таня. — Он другой.
— Они все «другие», пока молодые, — мама вытерла слезу и отстранилась. — Ладно. Иди спать. Завтра тяжелый день. А Марата... Марата приведи. Хочу посмотреть, за кого моя дочь готова жизнь положить.
Таня ушла к себе, но долго не могла уснуть. Рассказ мамы эхом отдавался в голове. Она понимала, что их история с Маратом может закончиться так же печально, но сейчас, глядя в темноту, она знала одно: она не откажется от него. Даже если впереди её ждет та же тоска и те же шрамы.