Глава 18 «Разрыв»
Марат сидел на корточках за углом больничного корпуса, прижавшись спиной к обледенелой кирпичной кладке. Колено после прыжка дергало мелкой, противной дрожью, а промокшие кеды быстро дубели на морозе. Он не уходил. Что-то внутри — то ли пацанское упрямство, то ли страх за Таню — заставляло его вжиматься в стену и ждать.
Через десять минут тяжелая дверь центрального входа скрипнула. На крыльцо вышел тот самый мужчина в потертой дубленке. Он остановился, закурил, пряча огонек спички в ладонях, и долго смотрел на серое, затянутое тучами небо. Со спины он казался совсем старым, ссутулившимся под грузом этой самой дубленки.
«Отец... — подумал Марат, прищурившись. — Значит, вот он какой».
В голове не укладывалось. Он ждал увидеть монстра, злого гения, который бросил семью, а увидел обычного, вымотанного мужика с завода, от которого даже через расстояние веяло безнадегой. Мужчина бросил окурок в урну и медленно побрел к воротам, ни разу не оглянувшись на окна палаты.
Марат подождал, пока силуэт отца Татьяны скроется за заснеженными елями, и только тогда поднялся. Нога предательски подкосилась.
— Твою мать... — прошипел он, растирая ушибленное колено.
Марат сплюнул в серый снег. Боль в колене была нудной, но знакомой — такая же была, когда они с пацанами от «Разъезда» убегали через заборы. Он поправил шапку-сетку, натянув её почти на брови, и заковылял к выходу с территории больницы.
Казань в это воскресенье была какой-то особенно серой. Хрущевки стояли как солдаты в строю, придавленные низким небом. Марат шел мимо обледенелых остановок, на которых зябли люди в серых пальто и кроличьих шапках. Внутри у него всё кипело. Этот мужик, Каримов... Он ведь даже не обернулся. Просто положил конверт, как откупился, и пошел дальше свою жизнь лямку тянуть.
«А я? — подумал Марат, сжимая кулаки в карманах олимпийки. — Я-то кто такой? Тоже пришел, конфету положил, в окно сиганул. Герой, блин».
У ворот больницы Марат затормозил. Навстречу ему, помахивая монтировкой, обернутой в газету, шел Зима. Вид у него был такой, будто он только что со сбора, и новости у него явно не про любовь.
— О, Маратка! Живой? — Зима прищурился, оглядывая его с ног до головы. — Ты чё, опять в лазарете ошивался? Тебя Адидас по всему району ищет. Там у нас со «Светловскими» терки. Конек их зацепил, сейчас на коробке сбор.
— Да иду я, иду, — буркнул Марат, стараясь не выказывать боли в ноге.
— Ты это, завязывай, — Зима понизил голос, подходя вплотную. — Катька-то твоя, Иванова, вчера у качалки крутилась. Глаза на мокром месте, пацанам наплела, что ты из-за этой... Каримовой, совсем берега попутал.
Марат почувствовал, как по спине пробежал холодок. В Казани 80-х за «любовь» не уважали. Уважали за верность слову, за кулак и за то, что ты стоишь за своих. А Таня... Таня не была «своей» для Универсама. Она была из другого мира, где читают книжки и не знают, что такое «схлестнуться на арматурах».
— Слышь, Зима, — Марат остановился и посмотрел другу прямо в глаза. — А если человек просто... ну, не чужой он мне? Виноват я перед ней.
Зима усмехнулся, обнажив щербинку между зубами.
— Виноват — извинись. Адидасу это скажи. Только смотри, Маратка, Вова за такие сопли может и отшить. У нас сейчас война намечается, не до нежностей.
Марат ничего не ответил. Они пошли в сторону качалки. Нога ныла всё сильнее, а в голове вертелась одна и та же картинка: Таня сидит на кровати, смотрит на синюю обертку «Взлетной» и молчит.
Когда они подошли к видеосалону, Марат увидел у входа знакомую фигуру. В тени, зябко кутаясь в пальто с цигейковым воротником, стояла Катя. Она ждала его.
Марат замедлил шаг, когда Зима понимающе хмыкнул и, не оборачиваясь, прошел внутрь видеосалона, оставив их одних. Холодный ветер со свистом проносился между бетонными коробками домов, заставляя Катю еще сильнее вжиматься в свой воротник.
Она сделала шаг навстречу, в её глазах, покрасневших от слез и мороза, читалась какая-то жалкая надежда.
— Марат... Ты где был? Я весь вечер тебя ждала, — её голос дрожал, и она потянулась к рукаву его олимпийки.
Марат резко отдернул руку, даже не пытаясь скрыть раздражения. Боль в колене и недавняя встреча с отцом Тани превратили его терпение в натянутую струну, которая только что лопнула.
— Ты чё здесь забыла? — грубо отрезал он, глядя на неё сверху вниз. — Я тебе еще вчера всё сказал. Русским языком объяснил — мы расстались.
— Но Марат, пацаны говорят... — она всхлипнула, и первая слеза покатилась по щеке. — Говорят, ты к ней в больницу бегаешь. К этой Каримовой! Зачем она тебе? Она же не наша...
— Слышь, Иванова, — Марат шагнул к ней вплотную, заставив её отшатнуться. В его глазах не было ни капли прежнего тепла, только лед. — Ты чё, тупая? Я тебе не пацан из подворотни, чтоб ты за мной следила. Я же сказал — свободна! Иди вон, к подружкам своим, или куда хочешь.
— Ты из-за неё такой стал? Грубый... — Катя закрыла лицо руками. — Ты же обещал, Марат...
— Мало ли чё я обещал, — он сплюнул в снег рядом с её ботинком. — Надоела ты мне. Скучно с тобой, понимаешь? Ревешь постоянно, ноешь. Достала! Еще раз увижу здесь или услышу, что ты пацанам чё-то в уши льешь — пожалеешь.
Марат развернулся и, превозмогая боль в ноге, зашагал к тяжелой двери видеосалона.
— Пошел я, — бросил он через плечо, не оглядываясь на рыдания, которые теперь уже слышал весь двор.
Ему не было её жалко. Наоборот, внутри росла какая-то злая уверенность: если Таня — это чистота и тишина, то Катя со своими слезами и интригами — это та самая грязь, от которой он так отчаянно хотел отмыться. Он дернул ручку двери и нырнул внутри, где пахло табаком и уже начинался тяжелый пацанский разговор.
Внутри видеосалона было накурено так, что резало глаза. Пацаны сидели на корточках вдоль стен и на старых табуретках. Марат, стараясь не хромать слишком заметно, прошел к углу, где стоял Вова Адидас. Вова сосредоточенно натирал кассету краем футболки, но, услышав шаги брата, поднял взгляд.
Тишина в зале стала тяжелой, почти осязаемой. Все ждали, что скажет старший.
— Ну чё, Маратка, — негромко начал Адидас, откладывая кассету. — Катька там на улице всё еще обтекает?
Марат молча кивнул и прислонился к холодной стене.
— Ты, я смотрю, героем заделался, — Вова встал и подошел ближе. — С одной девчонкой по-хамски, к другой — в окно лезешь.
— Вов, — глухо выдавил Марат. — Ну не люблю я её. Чё мне, врать ей до самой армии? Она же житья не дает, липнет как банный лист.
— А Каримова? — вдруг подал голос Турбо из угла. — К ней чё липнешь? Мы тебя не для того в Универсам брали, чтоб ты из-за очкастой башку терял. Она же не из нашей песочницы. Завтра её папаша заяву накатает, и поедешь ты, Маратка, не на дискотеку, а в детскую комнату милиции.
Марат почувствовал, как внутри вскипает злость.
— Да не напишет он ничего! Он её три года не видел, пришел, денег кинул и свалил. Ему на неё плевать больше, чем вам всем!
Адидас резко сократил дистанцию и положил руку Марату на плечо. Хватка была железная.
— Послушай меня, брат. В Казани сейчас не то время, чтоб за любовь тереть. Нас «Дом быта» на разговор вызвали. Завтра в шесть на пустыре за железкой. Весь возраст должен быть. И если ты завтра там будешь стоять и о девчонке своей думать, а не о том, как пацанов прикрывать — лучше вообще не приходи. Отшивать будем.
Марат посмотрел в глаза брату. В них не было злобы, только та самая «трезвая» усталость, которую он видел еще на крыльце.
— Я буду, — ответил Марат.
— Вот и молодец, — Адидас похлопал его по щеке. — А сейчас иди умойся. От тебя Катькиными духами и больницей за версту несет. Тошно смотреть.
Марат вышел в туалет, открыл кран и долго держал руки под ледяной струей. Вода обжигала кожу, но мысли не смывала. Он вспоминал Таню, её бледные руки и ту конфету на тумбочке. Конфета за рубль. Весь его мир сейчас стоил не больше этой карамельки.
_________________________________________
В восьмой палате пахло хлоркой и застарелым холодом. Таня сидела на кровати, не притрагиваясь к конверту, который оставил отец. Она крутила в пальцах «Взлетную» — синий фантик приятно шуршал, напоминая о том, что Марат, несмотря на весь свой дворовый гонор, все-таки прыгнул.
Дверь распахнулась без стука. Таня ожидала увидеть медсестру или, в худшем случае, снова отца, но на пороге стояла Катя.
Вид у неё был жуткий. Шапка набок, пальто расстегнуто, лицо пятнистое от холода и недавних слез. Она тяжело дышала, и в этом дыхании чувствовалась ярость, которая долго копилась и наконец нашла выход.
— Ну что, лежишь? — голос Кати сорвался на визг. — Довольна, тварь?
Таня вздрогнула, выпрямляясь на кровати.
— Катя, ты чего? Что случилось?
«Что случилось»? — Катя рванулась к кровати, сбрасывая с тумбочки стакан с водой. Стекло со звоном разлетелось по кафелю. — Марат меня при всех пацанах унизил! И всё из-за тебя, святоша больничная!
— Я его не просила... — начала было Таня, но Катя уже не слушала.
Она вцепилась пальцами в плечо Тани, больно сжимая пальцы сквозь тонкую больничную сорочку.
— Не просила? А зеркало кто разбил? А из-за кого он сейчас с братом лается? Ты думаешь, он тебя любит? Ты для него — способ совесть очистить, потому что он тебя чуть не пришиб! Он поиграет в «спасателя», а потом выбросит, как обертку от конфеты!
Катя заметила на тумбочке ту самую карамельку. С диким смешком она схватила её и с силой швырнула в стену.
— Думаешь, ты особенная? Да он мне такие же таскал! Каждыми днями!
— Уйди, — тихо сказала Таня, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.
— Мне?! — Катя внезапно замолчала, и это было страшнее крика.
Она тяжело дышала, глядя на Таню сверху вниз. В её глазах была не просто ревность, а настоящая классовая ненависть: она, Катя Иванова, живет с отцом, у них всё «как у людей», а эта Каримова — дочь беглеца, вечная жертва, которая теперь еще и Марата себе зацапала.
— О, а это что? — прошипела Катя, протягивая руку к конверту. — Неужели наш «благородный» Маратка еще и деньжат подкинул? За «увечье» заплатил?
—Отдай! Не трогай! — Таня попыталась перехватить её руку, но Катя с силой дернула конверт на себя.
Конверт раскрылся, и на застиранную больничную простыню посыпались помятые рубли. Но среди денег на кровать упало кое-что еще — старое свидетельство о рождении, которое Ринат, видимо, хранил все эти годы, и записка, сложенная вчетверо.
— Твой папаша притащился? — Катя зло рассмеялась, отшвыривая бумаги. — Тот самый Каримов, который про вас и не вспоминал? Пришел дочку проведать? А мой отец, дядя Слава, сейчас места себе не находит!
— При чем тут твой отец? — прошептала Таня, пытаясь собрать деньги дрожащими руками.