Глава 19 «Конец детства»
— А при том! — Катя осеклась. Глядя на Таню — худую, с просвечивающей кожей, измученную болью и этой бесконечной больничной серостью — она вдруг почувствовала, как её собственная ревность становится мелкой и постыдной.
Катя закрыла лицо руками и медленно опустилась на край кровати. Плечи её задрожали.
— Он из-за тебя сохнет, Тань... — глухо сказала Катя сквозь пальцы. — Марат.
Таня молча протянула руку и коснулась ладони сестры. Её пальцы были ледяными.
— Кать... посмотри на меня. Какаой еще сохнет? Мне бы до весны дотянуть.
— Тань, он из-за тебя в блудняк влез, — Катя шмыгнула носом, переходя на шепот. — Помнишь ту дискотеку? Когда Колик из «Дом быта» тебя за ногу схватил и не отпускал? Турбо тогда ему челюсть свернул, за тебя впрягся, потому что Маратка твой оцепенел на секунду... А теперь «Дом быта» предъяву кинул. Говорят, из-за «каримовской девки» весь замес.
Таня замерла. Она знала, что на дискотеке было страшно, но не думала, что эхо того вечера докатится до сегодняшнего дня.
— Кать, — Таня сжала руку сестры. — Сделай так, чтобы он больше не приходил.
— В смысле? — Катя уставилась на неё.
— Я не буду с ним больше. Не хочу. Скажи ему... скажи, что отец вернулся, и мы уезжаем. Или что я его видеть не хочу. Что угодно соври! — Таня сорвалась на кашель, прижимая платок к губам. — Если он будет ко мне бегать — не будет ничего хорошего. А так... поболит и забудет. Вернется к тебе. Ты его вытянешь. Ты своя, ты сильная. А я — тень.
Катя смотрела на сестру с ужасом и восхищением. Она-то пришла сюда воевать за парня, а столкнулась с чем-то гораздо более масштабным.
— Ты серьезно? Ты его прогоняешь, ради чего?
— Рядом со мной — только больница, химия и этот страх, что завтра не наступит. А там, на улице, у него жизнь. Пацаны, авторитет...
Катя молчала, глядя на свои руки. Ей было страшно признаться себе, что в глубине души, где-то за слоями стыда и жалости, шевельнулась радость. Шанс. Тот самый шанс вернуть Марата, о котором она молила все эти дни. Но цена этого шанса была слишком высокой — разбитое сердце сестры, которая, всё лучшее хотела отдать ей.
— Я скажу ему, Тань, — Катя наконец подняла глаза. В них больше не было ненависти, только тяжелая, взрослая печаль. — Всё скажу. Что папа Ринат за вами приехал, что вы вещи собираете. Что ты сама его видеть не хочешь, потому что он «хулиган», а тебе теперь другая жизнь светит.
Таня слабо улыбнулась.
— Спасибо. И... Кать. Береги его. Он только с виду такой железный. А внутри он еще ребенок. Глупый, честный ребенок.
Когда Катя ушла, Таня долго смотрела на заиндевевшее окно. Она знала, что сейчас совершила самое большое предательство в своей жизни — предала свою единственную любовь. Но в мире, где пацаны бились на арматурах за территорию, её любовь была непозволительной роскошью.
Вечер того же дня навалился на Казань тяжелым, сизым снегом. Марат стоял у входа в «качалку», притопывая замерзшими ногами. Кеды совсем промокли, но внутри горело такое нетерпение, что мороз казался ерундой. В кармане куртки он сжимал заветный сверток: раздобыл через знакомых пачку дефицитного импортного сока. Хотел порадовать Таню, чтобы хоть немного перебить этот вечный привкус больничных таблеток.
Издалека он увидел Катю. Она шла медленно, не прячась, прямо к нему. Марат нахмурился, готовясь снова отшить её по-грубому.
— Я же сказал, Иванова, не мелькай у меня перед глазами, — буркнул он, когда она подошла.
Но Катя не стала плакать или хватать его за руки. Она посмотрела на него так, будто ей было его искренне, по-взрослому жаль.
— Некуда тебе больше ходить, Марат, — тихо сказала она. — Я из больницы. Таня просила передать... Она уезжает. Совсем.
Марат усмехнулся, хотя внутри что-то екнуло.
— Чё ты несешь? Куда уезжает? Она ходить-то толком не может.
— Отец вернулся, — Катя чеканила каждое слово, как учила Таня. — Ринат. Он всё устроил. Клиника в Москве, билеты... Таню завтра переводят. Она... она сама попросила, Марат. Сказала, что ей надоело твое вранье, твои «понятия» и окна. Сказала, что хочет нормальной жизни,
Слова Кати падали, как тяжелые камни в ледяную воду. Марат стоял, не мигая. Его мир, который он по крупицам собирал вокруг этой бледной девочки, рушился с оглушительным треском.
— Ты врешь, — хрипло выдавил он.
— Она просила тебе это отдать, — Катя протянула ему смятый синий фантик от «Взлетной». — Сказала, конфеты твои — детство. А ей взрослеть пора.
Марат взял бумажку. Фантик пах хлоркой и Таней. В груди стало так тесно, что стало нечем дышать. Он вспомнил дискотеку, вспомнил её взгляд. И вдруг его прошиб холодный пот. Колик. Завтрашний пустырь.
Если она уезжает, если он ей больше не нужен... то ради чего он завтра пойдет под арматуры?
— Понял, — голос Марата стал чужим, механическим. — Всё понял. Иди.
Значит, всё, что было между ними — эти шепоты в больничной тишине, его прыжки через подоконники, его страх за её каждый вдох — для неё было просто игрой в «плохого парня»?
Он скомкал бумажку и швырнул её в сугроб. Внутри что-то окончательно перегорело. Тот Марат, который покупал сок и мечтал о весне, исчез. Остался только пацан из «Универсама», которому завтра предстояло убивать или быть убитым.
Извините, что глава короткая. Завтра продолжение.