Глава 17 Чужие люди
Вова вышел на крыльцо, на ходу застегивая куртку. Взгляд у него был трезвый, без той похотливой тупости, что осталась у пацанов в зале.
— Пошли домой. Отец, конечно, не в духе, но если еще и ночь где-то прошатаешься — вообще живьем закопает.
После того как Марат с Вовой вернулись из видеосалона, в голове был полный кавардак. Кадры с той немецкой кассеты, от которой пацаны по очереди бегали в туалет, никак не выходили из головы. Но хуже всего было то, что Марат, закрывая глаза, видел не ту актрису с фермы, а Таню.
Они зашли в квартиру. Отец уже спал, только на кухне тускло горела дежурная лампочка. Мама Диляра вышла в коридор, кивнула сыновьям и молча ушла к себе. Дома было душно, пахло старым деревом и какой-то несвободой.
Марат завалился в своей комнате на кровать прямо в одежде. Вова зашел следом, скинул куртку и сел напротив, закуривая в форточку
— Чё, Маратка, плющит? — Вова усмехнулся, глядя на брата. — Ты какой-то дерганый сегодня. Кино не понравилось?
— Да нормальное кино, — буркнул Марат, уставившись в потолок. — Просто... фигня это всё. Грязь какая-то.
— Грязь не грязь, а пацаны оценили, — Адидас выпустил струю дыма. — Ты о Каримовой думаешь? Смотри, Марат, у нас в Универсаме за такое не гладят. Из-за девчонок пацаны часто берега теряют. А Танька — она же не из нашего круга.
— Я знаю, что она другая, — отрезал Марат. — Отвали, Вов.
Вова только хмыкнул, потушил сигарету об подоконник и лег спать. А Марат так и лежал в темноте. Ему было тошно. Он вспоминал, как Таня смотрела на него в палате — доверчиво так, чисто. А он сидел в этом вонючем видеосалоне и смотрел на немку с лошадью.
«Завтра приду к ней», — подумал он. — «Просто приду. Посидим. Без всяких там... слов лишних».
Утром в воскресенье Марат чувствовал себя так, будто его всю ночь били ногами. Он проснулся от того, что солнце нагло било в глаза. Весь пафос «героя-любовника» куда-то испарился. Остался просто пацан в мятой олимпийке, которому жутко хотелось увидеть одну конкретную девчонку.
Он быстро умылся, натянул куртку и, не завтракая, свалил из дома. В больнице было воскресное затишье. Медсестры на посту лениво пили чай. Марат проскользнул мимо них, натянув шапку на глаза — не хватало еще, чтобы опять Флюра Габдулловна где-нибудь за углом нарисовалась.
Марат шел по длинному больничному коридору, и каждый звук — скрип его собственных кед, шуршание халатов — отдавался в висках. Вчерашний уход Кати оставил в воздухе какой-то горький осадок. Он помнил её перекошенное лицо, её злой шепот перед тем, как она вылетела из палаты. Она ушла, но казалось, что её ярость до сих пор висит в этих стенах.
У двери Таниной палаты он на секунду замер. Вчера здесь был Турбо, была Катя, был хаос. Сегодня — тишина. Марат осторожно нажал на ручку и вошел.
Таня не спала. Она сидела на кровати, подтянув колени к подбородку, и смотрела в окно. Увидев Марата, она вздрогнула, и на её лице отразилась целая гамма чувств: страх, ожидание и какая-то болезненная надежда.
— Пришел всё-таки... — тихо сказала она. Голос у неё был хриплый, как будто она всю ночь не сомкнула глаз.
Марат прошел к табуретке и сел, не снимая куртки. Ему было жутко неловко. В голове предательски всплывали кадры из видеосалона, и он чувствовал себя грязным. Хотелось умыться, но не водой, а чем-то, что выжгло бы эти картинки из памяти.
— Катя ушла? — спросила Таня, не глядя на него.
— Наверное, — буркнул Марат. — Мы вчера с Вовой поздно вернулись. Я её не видел.
— Мама звонила... — тихо сказала Таня, глядя на свои бледные руки. — Катя дома ревет, говорит, ты её бросил. Сказала, что ты грубый стал.
Марат нахмурился и сунул руки глубоко в карманы куртки.
— Да какой грубый? — глухо ответил он. — Просто сказал как есть. Чё резину тянуть? Мы с ней... ну, разные мы. Башка от неё болит, если честно. Всё ей не так. Плачет по любому поводу.
Таня покачала головой, теребя край больничного одеяла.
— Мне Валера сказал, что у вас там свои законы... «пацанские». Что вы своих не бросаете, ответственность там всякая. Но я же не с улицы. И ты передо мной ни в чем не виноват. Если ты чувствуешь вину, не надо из жалости ко мне ходить. Я перетопчусь.
— Какая жалость, ты чё несешь? — он подался вперед, скрипнув табуреткой. — Кто меня заставит сюда прийти, если я сам не захочу? Адидас, что ли? Или совесть? Да я сам себе хозяин. Захотел — пришел. Не захотел бы — на базе бы сейчас сидел.
— Тогда зачем пришел? — Таня наконец подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.
И вот тут Марат поплыл. Слова застряли где-то в горле. Сказать «потому что меня к тебе тянет» — язык не поворачивался. Это было слишком по-книжному, слишком сопливо, не по-универсамовски. Да и сам он до конца не понимал, как это назвать.
— Просто, — буркнул он, отводя взгляд на облупившуюся краску на подоконнике. — С тобой... нормально. Не выносишь мозг. Тихо с тобой.
Таня слабо, грустно усмехнулась и снова отвернулась к окну. Ей показалось, что она всё поняла: Марату просто стыдно за то, что он сломал зеркало и из-за него Таня попала в реанимацию. А он пытается как-то загладить этот косяк, навещая её. «Пацанская совесть» взыграла, пытается хорошим казаться.
В палате повисла тяжелая, вязкая тишина. Слышно было только, как в коридоре где-то далеко дребезжит тележка с лекарствами. Марат сидел, ссутулившись, и чувствовал себя полным идиотом. Ему казалось, что от него до сих пор несет тем прокуренным подвалом и пошлостью, а Таня здесь — чистая, правильная.
Надо было как-то разрядить обстановку. Он пошарил по карманам. Шекспира он сегодня забыл. Зато нащупал смятый рубль и какую-то карамельку.
— На вот, — он неловко выложил конфету на тумбочку. — «Взлетная». Вчера... пацаны угостили.
Таня посмотрела на синий фантик, потом на Марата.
— Спасибо.
Вдруг в коридоре раздался громкий, возмущенный голос дежурной медсестры:
— Мужчина! Куда в верхней одежде?! У нас тихий час вообще-то, прием закрыт!
Марат мгновенно подобрался, вся неловкость слетела в секунду. В ответ на возмущения медсестры раздался тяжелый, глухой бас, который не предвещал ничего хорошего.
— Где лежит Каримова? В какой палате, я спрашиваю?
Марат побледнел и вскочил с табуретки.
— Отец твой? — спросил он, затравленно оглядываясь на дверь.
Марат мгновенно подобрался. По голосу было понятно: в коридоре не просто «злой мужик», там кто-то, кто привык, что ему не отказывают.
— Марат, уходи! — Таня вдруг вцепилась в край одеяла так, что побелели костяшки. В её глазах застыл не просто страх, а какая-то глубокая, старая боль. — Это отец.
Марат замер.
— Кати батя?
— Нет... мой. Каримов. Он три года назад ушел. Уходи, пожалуйста! Если он тебя здесь увидит...
Марат не стал задавать лишних вопросов. Вид Тани, которую буквально затрясло от этого голоса, подействовал лучше любого приказа. Он в два прыжка оказался у окна. Рывок, треск бумажных полос, в лицо ударил колючий морозный воздух.
— Конфету съешь, — бросил он, уже закидывая ногу за подоконник.
Марат прыгнул. Сугроб принял его жестко, левое колено отозвалось резкой болью, но он тут же вскочил и, пригибаясь, бросился за угол здания, в густую тень больничного морга.
А в палате дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о ограничитель. На пороге стоял мужчина в дорогом дубленом пальто. Лицо породистое, волевое, но холодное. Ринат Каримов. Тот самый, чью фамилию Таня носила, но чье лицо начала уже забывать.
Ринат Каримов не выглядел как «хозяин жизни». Его дубленка была качественной, но старой, потертой на локтях, а на лице залегла тяжелая сеть морщин, каких не бывает от хорошей жизни. Он не кричал. Наоборот, его голос звучал пугающе тихо, с той самой интонацией человека, который давно привык прятать свои чувства за бетонной стеной равнодушия.
В комнате свистел ветер из распахнутого окна. Занавески хлопали, как крылья подбитой птицы, впуская внутрь колючий казанский снег.
— Здравствуй, Таня, — сказал он, не делая попытки подойти ближе. — Смотрю, всё так же сквозняков не боишься.
Он прошел к окну и медленно, с усилием, закрыл раму. Его пальцы, огрубевшие, с застарелыми мозолями, долго возились со шпингалетом. Таня смотрела на его спину и не узнавала. Три года назад он казался ей огромным, несокрушимым, а сейчас это был просто усталый мужчина, от которого пахло дешевым табаком и холодом.
— Зачем ты пришел?
Каримов повернулся. Он не стал присаживаться на табуретку, на которой до этого сидел Марат. Просто встал рядом, заложив руки за спину.
— Мать позвонила. Сказала, в реанимации была. Зеркало, врачи... — он на мгновение замолчал, рассматривая тумбочку. Взгляд зацепился за карамельку «Взлетная». — Вижу, ухажеры у тебя...
— Это не ухажеры, — Таня упрямо поджала губы. — Это друзья.
— Друзья через окна не прыгают, дочка, — Ринат вздохнул, и в этом вздохе было столько разочарования, что Тане захотелось закрыться одеялом с головой. — Ты на мать посмотри. Она всю жизнь из-за таких «друзей» на двух работах корячится. Я ушел, потому что... ладно, не тебе объяснять. Но я не хочу, чтобы ты по моим следам пошла.
— Я денег принес, — Ринат достал из внутреннего кармана конверт, потертый и тонкий. Положил на край тумбочки, рядом с конфетой. — На фрукты. И врачу дам, чтоб присмотрел. Больше не проси, сам знаешь, на заводе сейчас не густо.
Он постоял еще минуту, глядя на дочь, словно хотел что-то добавить. Может, извиниться за три года тишины или обнять. Но стена между ними была слишком высокой.
— Окно больше не открывай, — бросил он напоследок. — Простудишься.
Дверь за ним закрылась тихо, без лишнего шума. Таня осталась одна в замерзшей палате. Она посмотрела на конверт и на синий фантик конфеты. Конверт казался чужим, тяжелым и ненужным. А конфета... конфета была от Марата.