Дожить до весны: Диагноз любовь

Больничный коридор к вечеру стал похож на зал ожидания в чистилище. Лампы дневного света гудели, впиваясь в виски, а запах хлорки, казалось, пропитала даже одежду. Вова ушел часа 1-2 назад - пообещал «утрясти» вопрос с отцом, хотя оба понимали, что дома Марата ждет не просто разговор, а полноценная война.

​Марат сидел на корточках в самом дальнем углу коридора, спрятавшись за массивной кадкой с чахлым фикусом. Он не хотел, чтобы его снова увидели Катя или Елена Рашидовна. Он просто должен был быть рядом. Физически. Словно его присутствие в радиусе десяти метров могло как-то удержать Таню на этой стороне.

Внезапно тишину разрезал резкий звук - дверь реанимации распахнулась. Марат мгновенно подобрался, вжимаясь в стену. Из палаты вышел врач - тот самый хирург, которого он видел мельком утром. Мужчина сорвал с лица маску, и Марат увидел, что его лоб блестит от пота.

Навстречу врачу из сестринской выбежали Елена Рашидовна и Катя. Марат затаил дыхание. В этот момент время в коридоре остановилось.

​- Ну что? - голос матери Тани был едва слышным шепотом. - Доктор, пожалуйста...

​Врач молчал несколько секунд, вытирая руки полотенцем, и это молчание стоило Марату нескольких лет жизни.

​- Стабилизировали, - наконец выдохнул доктор. - Кризис миновал. Сердце запустили в нормальном ритме, отек легких купировали. Она дышит сама.

Елена Рашидовна охнула и начала медленно оседать на пол. Катя подхватила её под руки, сама содрогаясь от рыданий, но это были уже другие слезы. Это были слезы облегчения.

​- Слушайте меня внимательно, - строго продолжил врач. - Состояние тяжелое. Опухоль никуда не делась, и этот стресс... я не знаю, что там у вас произошло, но ей нужен абсолютный покой. Никаких потрясений. Завтра переведем в палату интенсивной терапии, тогда и пустим по одному. А сейчас - идите домой. Ей нужно спать.

Марат закрыл глаза. В груди, там, где весь день стоял ледяной ком, что-то болезненно кольнуло и начало таять. Дышит. Сама.

​Он дождался, пока Катя уведет мать к выходу. Он видел, как Катя на мгновение обернулась, окинув взглядом пустой коридор, словно искала кого-то. Или проверяла, не остался ли здесь «убийца». Марат не шелохнулся.

​Когда их шаги стихли, он вышел из своего укрытия. Ноги были ватными. Он подошел к двери реанимации и приложил к ней лоб. Прохладный пластик немного остудил горящую голову.

​- Живи, Танька, - прошептал он. - Слышишь? Только живи. Я больше не приду, если не хочешь. Только дыши.

​Он развернулся и пошел к выходу. На душе было странно: горько и светло одновременно. Он знал, что завтра его ждёт тяжелая рука отца. Знал, что Катя теперь для него - закрытая книга с вырванными страницами. Но всё это казалось такой мелкой чепухой по сравнению с коротким словом врача: «Стабилизировали».

На крыльце больницы его ждал сюрприз. Внизу, прислонившись к старой «копейке», курил Вова. Рядом переминались с ноги на ногу Турбо и Зима.

​- Вышел всё-таки? - Вова щелчком отправил окурок в сугроб. - Я думал, ты там пропишешься. Ну, колись, чё сказали?

​- Живая она, Вов. Сказали, кризис прошел.

​Турбо присвистнул и хлопнул Марата по плечу так, что тот едва устоял.

- Ну ты, Маратка, даешь. Из-за девчонки в окно прыгать... Это по-пацански, конечно, но отец твой лютует. Сказал, костыли тебе обломает.

- У тебя же Катька есть, - Турбо прищурился, выпуская густую струю дыма в морозный воздух. - Весь район знает, что вы «вместе». А ты тут из-за мелкой такие крендели выписываешь: окна, заборы, реанимация. Ты, Маратка, определись, на каком ты берегу, а то между двух огней и сгореть недолго.

​Марат промолчал. Он лишь плотнее запахнул куртку. Скрип снега под подошвами казался оглушительным.

​- Да ладно тебе, Валер, - бросил Зима, поправляя шапку. - Пацан перенервничал. Сёстры всё-таки, одна семья. Пошли к остановке, а то последний троллейбус уедет.

Они двинулись по обледенелой дорожке. Вова шел впереди, о чем-то сосредоточенно думая, а Турбо пристроился рядом с Маратом, специально замедляя шаг.

​- Слышь, - Турбо вдруг понизил голос. - Девчонка-то эта... Таня. Она ведь не такая, как Катька. Та - королева, гонор, прически. А эта... прозрачная какая-то.

​Марат почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. Ревность, острая и холодная, как сосулька, кольнула под ребра.

​- Она болеет, Валер. Ей вообще нервничать нельзя, - глухо ответил Марат.

​- Вот именно, - Турбо вдруг остановился и серьезно посмотрел на него. - Ей защита нужна. Настоящая. А не твои эти приколы с зеркалами, от которых она в обморок падает. Ты её до гроба доведешь своими «уси-пуси». Я сегодня с медсестрой перетер. Спросил, что нужно. Сказала - покой и витамины. Завтра пацанов на базе напрягу, апельсины ей достану.

​Марат замер на месте.

- Зачем это тебе?

​- А за тем, - Турбо усмехнулся, и в его глазах блеснул опасный огонек. - Буду её как младшую сестренку опекать. Чтобы ни один урод, даже из наших, к ней без спроса не подкатывал. И ты в том числе, Маратка. У тебя Катя - вот ею и занимайся. А к Тане я сам ходить буду. Ей сейчас надежный человек нужен, а не «бегунок» из окон.

Марат стоял посреди заснеженной дорожки, провожая взглядом широкую спину Турбо. Внутри всё клокотало. Апельсины он достанет. Витамины. Опекун хренов. Марат знал эту манеру Валерки - если тот вбивал себе что-то в голову, он пёр как танк, прикрываясь «правильностью» и заботой о ближнем. А на деле - просто метил территорию.

​- Хорош тормозить, Маратка! - крикнул Вова, обернувшись у самых ворот. - Двигай поршнями, пока я добрый и отцу тебя не сдал с потрохами.

Весь путь до дома они молчали. Зима насвистывал какую-то мелодию, Турбо задумчиво пинал забереги льда на тротуаре, а Марат чувствовал себя так, будто его загнали в угол на чужом «поле». Катя. Катя была его официальной девчонкой. Красивая, яркая, «фирменная». Пацаны уважали этот выбор. Но сейчас мысль о ней отзывалась в голове тупой, тягучей болью.

Марат шел к дому, словно на эшафот. Снег под ногами скрипел предательски громко, а в голове все еще стоял насмешливый голос Турбо. «Две сестры на одного пацана - это блудняк». Турбо бил больно, потому что бил правдой.

​Вова шел рядом, молчаливый и нахмуренный. Он понимал, что сейчас начнется вторая часть марлезонского балета, и на этот раз кулаками махать будет не враждебная группировка, а родной отец.

​Когда они вошли в прихожую, в квартире стояла такая тишина, что было слышно, как тикают часы в большой комнате. Отец, Кирилл Суворов, сидел на кухне. Перед ним стояла пустая чашка, а пепельница была забита окурками до краев. Он не встал, когда они вошли. Он просто поднял взгляд - тяжелый, налитый свинцовой усталостью и злостью.

- Явился, - голос отца был тихим, и от этого становилось еще страшнее. - Герой-высотник.

​Марат начал было стягивать куртку, но отец резко встал, отшвырнув стул.

​- Ты что же это творишь, щегол?! - заорал он, шагнув в коридор. - Мало того, что ты девчонку чуть в могилу не свел, так ты еще и из окна сиганул? Ты кем себя возомнил?! Мать в слезах, соседи пальцем тычут! Ты зачем к ним попёрся, когда я тебе ясно сказал: сидеть дома!

​Отец замахнулся, его лицо побагровело. Марат не шелохнулся, он просто зажмурился, готовый к удару. Он чувствовал, что заслужил. За Таню, за зеркало, за всё это враньё.

Но удара не последовало.
​Вова резко выставил руку вперед, перехватывая запястье отца в воздухе.

​- Бать, тормози, - глухо, но твердо сказал Вова. - Хватит.

​- Отойди, Вовка! - прорычал отец, пытаясь вырвать руку. - Ты его выгораживаешь? Ты посмотри, в кого он превратился! Бандит! В окна прыгает, людям жизни калечит! Я его сейчас так проучу, что он неделю сидеть не сможет!

Я сказал - хватит! - Вова не отпускал руку, он смотрел отцу прямо в глаза, и в этом взгляде была сила, перед которой даже Кирилл Суворов невольно спасовал. - Марат виноват, я не спорю. Но он пацан, он за свое ответит. Девчонка жива, кризис прошел. Мы из больницы только что.

​Отец тяжело задышал, переводя взгляд с одного сына на другого.
​- Жива? - переспросил он, немного остывая.

- Жива. Дышит сама, - Вова плавно опустил руку отца. - Марат накосячил, но он там весь день под дверью просидел. Он не гулял, бать. Он за нее по-настоящему боялся. Больше его трогать не надо. Я сам с ним поговорю. По-нашему.

​Отец посмотрел на Марата. Тот стоял, опустив голову, взъерошенный, с красными от холода и усталости глазами. В этом подростке сейчас было столько затравленности, что гнев отца окончательно сменился тяжелой, давящей горечью.

​- С глаз моих уйди, - бросил отец, возвращаясь на кухню. - Чтобы до завтрашнего дня я тебя не видел и не слышал. А ты, Вова... смотри мне. Если он еще раз что-то подобное выкинет - я его сам в милицию сдам. Пусть там из него человека делают, раз я не справился.

Марат юркнул в свою комнату. Вова зашел следом и плотно прикрыл дверь. Он сел на кровать брата, достал сигарету, но, вспомнив, что дома нельзя, просто крутил её в пальцах.

​- Слышь, Маратка, - тихо позвал Вова.

​Марат поднял глаза.

​- Батю я успокоил. Но ты понимаешь, что Турбо не шутит? Если он сказал, что Таня под его защитой - он тебя к ней не подпустит. Валерка - он такой, он если вцепится, то до конца. И Катька... она ведь тоже не дура. Она всё видит.

- Вов, я не могу без неё, - Марат привалился спиной к двери, голос его дрожал. - Мне плевать на Турбо. Мне плевать на всех. Она там лежит, а я здесь заперт.

​Вова вздохнул, глядя на младшего брата с какой-то непривычной нежностью и жалостью.

​- Любовь на районе - штука опасная, брат. Особенно когда ты «универсамовский». Тут либо ты пацан, либо ты... Ромео. А Ромео у нас долго не живут. Ложись спать. Завтра в школу.

Вова вышел, а Марат остался в темноте. Он подошел к окну - к тому самому, из которого сегодня сиганул. На улице валил снег, засыпая следы его побега. Он знал, что Вова его защитил, но понимал: от самого себя и от той каши, которую он заварил, его не защитит никто.

Пока в квартире Суворовых крики отца, внизу, у заснеженной скамейки, стояли двое. Турбо нервно чиркал зажигалкой, пытаясь прикурить на ветру. Зима, натянув шапку поглубже, топтался на месте, поглядывая на светящиеся окна второго этажа.

​- Слышь, Валер, - Зима кивнул на окно Марата. - Думаешь, Адидас вывезет? Батя у них мужик крутой, старой закалки. Маратку сейчас там в асфальт закатают.

​Турбо выпустил струю дыма, и его лицо в свете тусклого фонаря казалось высеченным из камня.

- Вывезет. Вовка за брата горой. Но Маратке полезно будет... чтоб мозги на место встали. А то ишь, Ромео выискался. Две сестры - это косяк, Зима. Понимаешь? Это перед пацанами ответ держать надо.

Зима хмыкнул, ковыряя носком сапога грязный лед.

- Тебе-то чё, Валер? Ты же сам сказал - Таню под опеку берешь. Ревнуешь, что ли?

​Турбо резко повернулся, и в его глазах вспыхнул тот самый опасный огонек, от которого на районе все замолкали.

- Я? Ревную? - Турбо сплюнул под ноги. - Ты фильтруй, Зима. Я за чистоту рядов. Девчонка слабая, тихая. Ей покой нужен, а не этот сумасшедший со своими зеркалами. Я её как сестренку защищу. От чужих... и от своих, если те берега попутали.