Глава 13
Марат сидел на втором уроке, уставившись в пустую тетрадь. В классе было душно, а голос учительницы казался бесконечным шумом. Вдруг дверь приоткрылась, и в класс заглянула завуч. Лицо её было бледным. Она что-то тихо шепнула учителю, и Марат четко уловил фамилию: «Каримова».
— ...из 10-го «А», да. Вчера вечером на скорой. Вторая степень, сами понимаете, организм не выдержал стресса. Сейчас в шестой, в реанимации.
Марат почувствовал, как внутри всё рухнуло. Вторая степень. Реанимация. Вчера вечером. Сразу после того, как он ушел, оставив это чертово зеркало и помятую тетрадь.
Он не стал дожидаться конца фразы. Марат резко вскочил, опрокинув стул. Грохот заставил всех обернуться.
— Суворов, ты куда?! — крикнула учительница.
Марат не ответил. Он вылетел из класса, на бегу хватая куртку из раздевалки.
— Суворов! А ну стоять! — голос завуча эхом разнесся по коридору. — С ума сошел? Вернись в класс! Я директору доложу! Марат!
Но он уже не слышал. Он выскочил на школьное крыльцо, перемахнул через забор и припустил к дороге. Ветер обжигал лицо, легкие горели, но в голове была только одна картина: Таня, падающая на пол в тот момент, когда он закрывал за собой дверь.
Шестая городская больница. 11:30 утра.
Марат ворвался в вестибюль, едва не сбив с ног санитара. Он подлетел к окну регистратуры, тяжело дыша и вцепившись пальцами в подоконник.
— Слышь, сестра... — прохрипел он, глядя на молодую медсестру. — Каримова Татьяна. Пятнадцать лет. Где она?
Медсестра испуганно отпрянула от его дикого взгляда и сбитых костяшек.
— Молодой человек, тише. Каримова в реанимации кардиологического корпуса. Это второй этаж, но туда посторонним...
— Пропусти, — отрезал Марат и, не дожидаясь разрешения, рванул к лестнице.
На втором этаже было непривычно тихо. Запах хлорки и лекарств здесь казался концентрированным. Марат пробежал по коридору и замер.
У двери с надписью «Реанимация» на узкой скамье сидела Катя. Она была одна, сжавшаяся, в своем нарядном пальто, которое сейчас казалось нелепым. Она не видела его — закрыла лицо руками и тихо, надрывно плакала.
Марат застыл. Он не ожидал увидеть её здесь так рано. Катя не звонила ему, не искала его — она просто сорвалась к сестре.
— Катя... — тихо позвал он.
Она вздрогнула и подняла голову. Глаза красные, лицо опухшее. Увидев Марата, она сначала замерла, а потом бросилась к нему, утыкаясь носом в его холодную куртку.
— Марат... — всхлипнула она, вцепляясь в него мертвой хваткой. — Как ты... откуда ты узнал? Я же тебе не сказала...
Она не знала. Она думала, что её «крутой пацан» просто почувствовал её боль. Она не знала, что он прибежал не к ней, а к той, что лежит за этими дверями на аппаратах.
— В школе сказали, — Марат через силу обнял её, чувствуя себя последней тварью. — Что врачи говорят?
— Плохо, Марат... — Катя зарыдала сильнее. — Сказали, опухоль дала осложнение на сердце. Кризис. Мама там, внутри, умолила пустить её... Марат, мама говорит, какой-то урод к нам вчера пришел. Зеркало притащил, Таню до обморока довел. Если бы я знала, кто это... я бы его убила!
Марат почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он стоял, прижимая к себе Катю, и смотрел на белую дверь реанимации. Каждое слово Кати было как удар ножом.
В этот момент дверь открылась. Вышла Елена Рашидовна. Она была без халата, в одном платье, постаревшая на глазах. Она прижимала к губам платок, но, увидев Марата, замерла.
Катя отстранилась от Марата, вытирая слезы.
— Мам, это Марат пришел... Он со мной.
Елена Рашидовна медленно подняла взгляд на Марата. В её глазах не было вопроса — в них была страшная, мгновенная узнаваемость. Она вспомнила вчерашний вечер. Вспомнила коробку с зеркалом. Вспомнила тетрадь.
— Ты... — прошептала она, и голос её сорвался. — Ты что здесь делаешь?
— Мам, ты чего? — Катя растерянно посмотрела на мать. — Это мой парень. Марат.
Елена Рашидовна сделала шаг вперед, и в её глазах вспыхнула такая ненависть, которой Марат не видел даже у врагов из других группировок.
— Твой парень? — мать Тани задрожала всем телом. — Катя, этот «парень» вчера ворвался в наш дом. Это он издевался над Таней! Это из-за него она сейчас там не дышит! Катя, он убийца!
Марат стоял, прижатый к холодной стене взглядом Елены Рашидовны. В коридоре пахло спиртом и чем-то безнадежным. Катя медленно отходила от него, её руки дрожали.
— Марат? — голос Кати был тихим, но в нем уже звенела сталь. — О чем говорит мама?
Елена Рашидовна горько усмехнулась, вытирая лицо платком. В её глазах, помимо горя по Тане, читалось торжество — она давно ждала момента, чтобы доказать Кате, в какую яму та катится.
— А ты не знала, Катенька? — мать сделала шаг к старшей дочери, голос её дрожал от ярости. — Пока ты по дискотекам хвостом крутила, твой «рыцарь» к нам в дом вхож был. Английский «учил». Мальчик-то на две стороны играл: с тобой гулял, а к ней — с тетрадочками. Видишь, каких друзей ты выбираешь? Один подонок на двоих!
— Мам, замолчи! — выкрикнула Катя, но голос её сорвался. — Марат, скажи ей! Скажи, что она всё путает!
Марат посмотрел на Катю. Она стояла рядом с матерью, и между ними теперь была пропасть. Катя смотрела на него так, будто он был куском грязи.
— Кать... — позвал он.
— Уходи, Марат, — отрезала она, отворачиваясь к стене. — Просто уйди.
Марат развернулся и пошел к выходу. Он не побежал, он шел медленно, и каждый его шаг эхом отдавался в пустом коридоре. Он понял одно: Катя его не простит. Но сейчас его волновало только одно — Таня
Марат шёл по улице, не разбирая дороги. В ушах всё ещё звенел стальной голос Кати и крики её матери. «Убийца». Слово жгло изнутри сильнее, чем морозный ветер снаружи. Он дошёл до своего дома на автомате, даже не заметив, как поднялся на этаж.
В голове пульсировала только одна мысль: Таня там, за белой дверью, на аппаратах, а он здесь. И всё, что он хотел сделать «по-людски», обернулось катастрофой.
Марат шёл по улице, не разбирая дороги. В ушах всё ещё звенел стальной голос Кати и крики её матери. «Убийца». Слово жгло изнутри сильнее, чем морозный ветер снаружи. Он дошёл до своего дома на автомате, даже не заметив, как поднялся на этаж.
В голове пульсировала только одна мысль: Таня там, за белой дверью, на аппаратах, а он здесь. И всё, что он хотел сделать «по-людски», обернулось катастрофой.
Дверь квартиры была не заперта. Марат вошёл, по привычке скидывая ботинки, но тут же замер. В прихожей было непривычно тихо, но из кухни доносился тяжёлый запах табака. Отец был дома. И судя по тому, как резко отодвинулся стул, он не просто сидел — он ждал.
Кирилл Суворов вышел в коридор. Его лицо было багровым, а в руках он сжимал телефонную трубку, которую, видимо, только что положил.
— Ну что, отличник? — голос отца вибрировал от сдерживаемой ярости. — Погулял? Из школы завуч звонила, из больницы люди говорят... Ты что там устроил, щегол?!
Марат даже не поднял головы. Ему было всё равно. Пусть бьёт, пусть орёт — внутри него уже всё выгорело.
Марат даже не поднял головы. Ему было всё равно. Пусть бьёт, пусть орёт — внутри него уже всё выгорело.
— Я в больнице был, — глухо ответил Марат, пытаясь пройти в свою комнату.
— Стоять! — отец преградил ему путь, схватив за грудки и с силой впечатав в стену. — В какой больнице?! Мне Елена Рашидовна звонила, вся в слезах! Ты зачем к девчонке больной полез? Ты зачем зеркала эти воруешь, баклан?! Ты мать свою в могилу свести хочешь позором этим?!
Отец замахнулся. Марат даже не зажмурился. Он просто смотрел в стену перед собой.
— Ты хоть понимаешь, что ты сделал?! — Кирилл Суворов сорвался на крик, и удар открытой ладонью пришёлся Марату прямо по лицу. — Девчонка при смерти, врачи на ушах, а мой сын там как бандит с большой дороги ошивается! Я тебя в школу отправил, а не в реанимации людей доводить!
Отец схватил его за плечо и буквально зашвырнул в комнату.
— Чтобы до завтрашнего утра из дома ни ногой! — прорычал он, хлопая дверью и запирая её на ключ снаружи. — Завтра в школу под конвоем пойдёшь, а потом в милицию вместе поедем — извиняться будешь, если она... если она вообще выживет!
В комнате было светло — резкий дневной свет из окна только подчеркивал беспорядок и серость стен. Марат рухнул на кровать, не снимая куртки. Отец на кухне продолжал греметь посудой и материться себе под нос, перемежая ругань тяжелыми затяжками сигарет.
— Слышь, ты! — крикнул отец из-за двери, ударив по ней кулаком так, что Марат вздрогнул. — Только дернись у меня! Я Вовке позвоню, он из тебя всю эту дурь выбьет, раз ты отца не слушаешь! Совсем берега попутал, на девчонок больных прыгать!
Он подошёл к окну. Второй этаж — для универсамовского пацана это не высота. Он не мог сидеть здесь, пока там, в шестой больнице, решалась его жизнь. Потому что если Тани не станет, то и Марата, того, который учил «Heart», больше не будет.
Марат глянул на дверь. Заперта на ключ. Отец серьезно настроен — если услышит шум, ворвется и добавит. Но сидеть и ждать завтрашнего дня, чтобы идти в милицию «извиняться», Марат не собирался. Пацаны не извиняются перед ментами. И пацаны не бросают тех, кто их ждет.
Он приоткрыл окно. В лицо ударил холодный воздух, пахнущий гарью и снегом. Под окном — козырек подъезда, с него прыгнуть — раз плюнуть.
— Ну давай, папаша, звони Адидасу, — прошептал Марат, затягивая шнурки на кроссовках. — Пока он приедет, я уже буду там.
В этот момент за дверью послышались шаги отца.
— Марат! Ты там чё затих? — ключ заскрежетал в замке.
Марат не стал ждать. Он выскочил на карниз, прикрыл за собой окно и, не раздумывая, сиганул вниз на заснеженный козырек. Грохот от его приземления был приличный, но он тут же скатился в сугроб, вскочил на ноги и, пригибаясь, рванул за угол дома.
Сзади из окна высунулся отец и заорал на весь двор:
— Суворов! Вернись, гаденыш! Убью!
Но Марат уже летел к остановке. Ему нужно было обратно. В ту самую стерильную тишину, где Таня, возможно, в последний раз спросила: «Он ушел?».
Марат добежал до больницы за пятнадцать минут — дыхалка после качалки не подводила. Он заскочил в вестибюль, стараясь не привлекать внимания. Медсестра на посту уже была другая, и это ему на руку.
Он проскользнул на второй этаж. У реанимации было пусто. Ни Кати, ни матери. Видимо, врач заставил их уйти или отправил в буфет.
Марат подошел к двери. Рука сама потянулась к ручке, но в этот момент из бокового кабинета вышла та самая замученная медсестра.
— Опять ты? — , поправляя очки. — Я же сказала — родственникам только. А ты тут уже всех на уши поставил. Мать её еле успокоили, сестра в коридоре чуть в обморок не упала. Уходи, парень, не до тебя сейчас.
— Пожалуйста, — Марат шагнул вперед, голос его сорвался, став совсем не пацанским, а каким-то надломленным. — Я просто посмотреть. На секунду. Я тихо.
Медсестра вздохнула, глядя на этого взъерошенного пацана без шапки, в распахнутой куртке, у которого в глазах стояла такая мольба, что никакие инструкции не работали.
— Ладно. Одним глазком. Если кто пойдет — я тебя не видела.
Марат кивнул и осторожно приоткрыл тяжелую дверь. В палате было невыносимо светло. И этот звук... ритмичный, механический писк мониторов, который казался громче любого крика. Таня лежала на высокой кровати, почти неразличимая среди простыней и трубок. Она казалась совсем прозрачной, как будто её уже здесь не было.
Он подошел ближе, стараясь даже не дышать. Лицо её было белым, губы чуть синеватые. Марат осторожно, едва касаясь, положил свою руку рядом с её тонкой кистью на одеяло.
— Тань... — прошептал он. — Я не ушел. Слышишь? Не ушел я.
Ему хотелось сказать ей столько всего: про тетрадь, про то, что он выучил слова на букву «H», про то, что плевать ему на все запреты её матери. Но горло перехватило. Он просто стоял и смотрел на кривую линию на мониторе.
— Суворов, всё, выходи! — шепотом прикрикнула медсестра из коридора.
Марат в последний раз сжал её холодные пальцы и выскочил в коридор. Он прислонился спиной к стене, пытаясь прийти в себя. Сердце колотилось так, что ребра болели.
В конце коридора послышались шаги. Одиночные, тяжелые. Марат вскинул голову.
По коридору шел Вова. Один. Без своей свиты, без Турбо и лишних глаз. На нем была распахнутая куртка, лицо — серое от усталости и злости. Он увидел Марата, который стоял у стены, взъерошенный, без шапки, и только тяжело вздохнул.
— Ты чё, Маратка... — Вова подошел вплотную, но не ударил, а просто придержал брата за плечо.
— Отец звонит, орет как резаный. Сказал, ты из окна сиганул. Ты совсем голову потерял?
— Вов, она там... — Марат кивнул на белую дверь, голос его дрожал. — Плохо ей совсем. Я зашел на секунду, а она... она как не живая.
Вова посмотрел на дверь реанимации, потом на брата. Он видел Марата в разных переделках, но таким — никогда. У того в глазах была не просто грусть, а какое-то отчаяние, которое пацану его возраста не положено знать.
— Марат, — Вова понизил голос. — Я отцу сказал, что ты со мной. Но ты понимаешь, что это край? Мать её на тебя как на врага смотрит. Катя... Катя тоже здесь?
— Да, — Марат шмыгнул носом. — Прогнала меня. Сказала, я убийца.
Вова крепче сжал плечо брата.
— Пошли отсюда. Ты сейчас тут ничего не решишь, только ментов привлечешь. Отец участковому обещал звонить, если ты до вечера не явишься. Марат, я тебя вытащу, но ты сейчас должен уйти.
— Не уйду я, — Марат упрямо дернул плечом.
— Я здесь буду. Пусть Катька орет, пусть мать её хоть загрызет меня. Я отсюда не двинусь, пока врач не выйдет и не скажет, что она... что она проснулась.