Крах непорочности.Оковы тьмы

Я просыпалась чувствуя, что кто-то тряс меня за плечо. Лучия — глаза широкие, рот сжат.

— Вставай, — шепчет. — Он идёт.

Я не сразу поняла кто. Сон ещё лип к глазам, тело тяжёлое, не слушается. Но шаги в коридоре — тяжёлые, размеренные — пробили туман. Риццо. Его поступь я узнаю из любого конца коридора: сначала каблук, потом носок с протяжным скрипом подошвы.

Джулия уже на ногах, мечется по комнате, ищет место.

— Он нас убьёт, — шепчет. — Если увидит, что мы спим. Уволит. Скажет, что мы работаем, а не дрыхнем.

Лучия оглядывается. Шкаф. Старый, платяной, в углу.

— Туда, — толкает меня.

Я не спорю. Открываю дверцу, залезаю внутрь, прижимаюсь к задней стенке, вытягиваю ноги — некуда девать. Вешалки с халатами царапают лицо. Лучия захлопывает дверцу, я остаюсь в темноте.

Слышу, как Джулия ныряет под стол — ткань юбки шуршит. Лучия дёргает чёрные шторы на окне — они тяжёлые, бархатные, сбиваются в складки. Она замирает за ними, я вижу только край её кроссовки.

Шаги ближе. Риццо шаркает, иногда останавливается — может, заглядывает в другие палаты, может, просто переводит дух.

В шкафу темно и душно. Пахнет нафталином и старой тканью. Моё сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно в коридоре. Я зажимаю рот ладонью, но стук не заглушить — он в рёбрах, в горле, в кончиках пальцев.

Шаги затихают. Потом снова — совсем близко, за дверью. Ручка дёргается. Я задерживаю дыхание. Щель между створками — в ней клочок света, падающий на моё колено.

Риццо входит. Я не вижу его, но слышу каждый вздох. Тяжёлый, с присвистом. Он останавливается в центре комнаты.

— Никого, — бормочет. — Опять шляются. Развелось безделье.

Шаркает к столу. Я представляю, как он смотрит на Джулию, которая сидит под ним, вжавшись в ножки. Если опустит руку — нащупает. Если наклонится — увидит.

Он не наклоняется. Проходит дальше, к шкафу. Останавливается в сантиметре от дверцы. Я слышу его дыхание — прерывистое, с запахом кофе и сигарет. Тень от его тела закрывает щель.

— Волато, — говорит он.

Я не дышу. Он стоит. Молчит. Потом усмехается — коротко, без веселья.

— Всё равно ты где-то здесь. Потом поговорим.

Отходит. Шаги к двери. Ручка скрипит. Шаги в коридоре удаляются, стихают, пропадают за поворотом.

Я выдыхаю. Трясусь. Выходить не хочется — вдруг вернётся. Но Лучия уже отодвигает шторы, шелестит тканью.

— Вылезай, — говорит. — Ушёл.

Джулия вылезает из-под стола, стряхивает пыль с коленей. Я открываю дверцу шкафа, ноги затекли, не слушаются. Выползаю на четвереньках, сажусь на пол, прислоняюсь к стене.

Дверь закрыта. Риццо нет.

— Если бы увидел, — шепчет Джулия. — Мама дорогая.

— Не увидел, — Лучия. — Повезло.

Я сжимаю пальцы в кулак, чтобы унять дрожь. Ничего не говорю. В горле всё тот же ком, что и во сне. Кость. Холодная. Острая.

Я вышла из ординаторской, прикрыла дверь за собой так, чтобы не щёлкнула. Коридор был пуст, лампы гудели ровно, под ногами линолеум — серый, в мелкую шашечку.

Я пошла в сторону лестницы, но на полпути заметила фигуру. Марк. Он вышел из подсобки с пустыми руками, в свежем халате, натянутом на широкие плечи. Увидел меня, улыбнулся — легко, без напряжения.

— Аннабель, — сказал, останавливаясь. — А я вас ищу.

— Меня?

— Ну да. Хотел спросить, как вы ориентируетесь в здешних коридорах. Я до сих пор путаюсь. Третью палату искал двадцать минут.

— Привыкнете, — ответила я. — Через месяц будете закрывать глаза находить.

— Через месяц, — повторил он, задумчиво. — Долго.

— Не очень.

Он помолчал, потом достал из кармана халата шоколадку — маленькую, в красной обёртке, с золотой полоской.

— Вот. Держите. Вы в обед почти ничего не ели, я заметил. Только батончик этот химический откусили и выбросили.

Я удивилась. Не ожидала, что кто-то смотрит.

— Вы следили за мной? — спросила, но без злости.

— Нет, — он усмехнулся. — Просто сидел напротив.

Я взяла шоколадку. Обёртка шуршала в пальцах.

— Спасибо, Марк.

— Не за что. Сладкое помогает. Мне по крайней мере.

Он улыбнулся ещё раз, кивнул и пошёл дальше по коридору, в сторону лестницы. Я посмотрела ему вслед — спина широкая, халат сидит ровно. Шоколадку сунула в карман брюк, рядом с ключами и телефоном.

Повернула к лестнице. Палата двадцать три. Та самая, где Ник. Я вошла в палату и прикрыла за собой дверь. Ник сидел на кровати, поджав колени к подбородку, и смотрел в стену. Услышав шаги, дёрнулся — плечо вверх, голова в сторону, будто ожидал удара. Увидел меня, чуть расслабился, но не полностью.

— Привет, — сказала я. — Можно присесть?

Он пожал плечами, но подвинулся, освобождая край кровати. Я села рядом, оставив между нами небольшое расстояние. Он пах мылом и чем-то кислым — может, от лекарств, может, просто от него.

— Как ты сегодня? — спросила я.

— Нормально.

— Спал?

— Да.

Он говорил коротко, как отрезал. Пальцы его перебирали край простыни — скручивали, разглаживали, снова скручивали. Я заметила, что рукава у него длинные, до костяшек, и он то и дело их одёргивает — проверяет, не задрались ли.

— Я принесла тебе кое-что, — сказала я. — Но сначала покажи мне свой блокнот.

Он напрягся.

— Зачем?

— Хочу посмотреть. Ты же говорил, что рисуешь. Деревья.

Ник помолчал, потом полез под подушку и вытащил старый, потрёпанный блокнот в клеёнчатой обложке. Протянул мне, но не отпускал сразу — зажал пальцами край, будто хотел вырвать обратно. Я ждала. Он отпустил.

Я открыла первую страницу. Дерево. Одинокий ствол, ветки тянутся вверх, корявые, без листьев. Корни — не в землю, а в стороны, будто дерево пытается уползти. На второй странице — лес, но деревья все без листьев, между ними фигуры, расплывчатые, без лиц.

— Кто это? — спросила я, показывая на одну из них.

— Люди, — сказал он. — Они всегда рядом, но я не могу их разглядеть.

— Страшно?

— Нет. Просто... не знаю.

Я листала дальше. Деревья становились толще, ветки узловатее, на одной из страниц вместо ствола был позвоночник. Я не спросила про это — он бы закрылся. Просто перевернула.

— Ты хорошо рисуешь, — сказала я.

Он промолчал, но пальцы перестали крутить простынь.

— Рисование помогает? — спросила я. — От мыслей?

— Иногда, — он посмотрел на меня — коротко, быстро. — Когда получается.

— Что мешает?

— Руки трясутся. Или темно. Или никто не смотрит. Он сжал губы, будто сказал лишнее.

— Ты хочешь, чтобы кто-то смотрел?

Он не ответил. Вырвал блокнот из моих рук и сунул обратно под подушку.—Хватит.

— Хорошо, — сказала я. — Я тогда в другой раз посмотрю. Он кивнул, но не успокоился — дёргал плечом, щипал себя за руку через рукав. Я сделала вид, что не замечаю.

— У тебя есть любимое дерево? — спросила я.

— Дуб, — сказал он тихо. — Крепкий. Долго живёт.

— Я тоже люблю дубы.

Он поднял на меня глаза — впервые за весь разговор. В них было недоверие, смешанное с любопытством, как у животного, которое не знает, бить его или гладить.

— Вы врёте, — сказал он.

— Нет. Я не вру про такие вещи.

Он опять замолчал. Я не давила. Мы сидели рядом, глядя в стену — белую, пустую, с пятном в углу. Потом он спросил:— Вы придёте ещё?

— Да, — сказала я. — Завтра. Если хочешь.

— Хочу, — прошептал он, почти не разжимая губ.

Я встала, поправила халат.— До завтра, Ник.

Он не ответил. Я вышла, оставив дверь чуть приоткрытой — зная,что ему так спокойнее.

Я зашла в ординаторскую на втором этаже — ту, где мы чаще всего сидим. На первом мы бываем редко, разве что сегодня поспали после обеда, когда сил не было уже ни на что. Но здесь — другое. Здесь всё наше: запах, порядок, бардак.

Я села за свой стол, открыла блокнот. Писала про Ника — отрывисто, короткими фразами, как учили: «контактен избирательно», «тревожен», «тики», «шрамы старые, вероятно самоповреждения», «рисует», «спросить про психотерапию». Ручка скрипела, бумага была тонкая, чернила проступали на обратную сторону.

Потом я заметила стопку бумаг на краю стола. Сверху — листок с надписью от руки: «Для Аннабель». Почерк мелкий, нервный, с нажимом — Риццо.

Я цокнула языком, отложила блокнот, взяла три штуки из стопки. Листала. Первая — назначения по новым пациентам на втором этаже. Фамилии, дозы, время приёма. Ничего особенного. Вторая — график дежурств на следующую неделю. Моя фамилия везде, где ночные смены. Подумала: неудивительно. Третья — выписка из какой-то старой карты. Имя зачёркнуто, но текст видно.

Что-то про «нестандартное поведение», «риск побега», «особые меры предосторожности». Внизу приписка красными чернилами: «Не копировать, не выносить, уничтожить после прочтения». Я положила лист обратно, сверху придавила блокнотом. Потом взяла ещё один. И ещё. Листала дальше, пока не добралась до середины стопки. Там были пустые бланки — отчёты, акты, формы согласий. Я отложила их в сторону.

***

Сегодня я должна всё-таки навестить Ориона. Риццо, когда сказал, не оставил выбора — если ослушаюсь, он меня убьёт. Не фигурально. Он найдёт способ. Я вздохнула, вышла из ординаторской и направилась в блок «Зеро». Через главную дверь — тяжёлую, с магнитным замком, которая гудела, когда открывалась.

Потом по длинному коридору, где лампы мигали через одну, и стены были голыми, без плакатов, без информационных стендов — только бетон, покрашенный бледно-зелёной краской, которая шла пузырями от сырости.

Блок «Зеро» поменяли. Дверь теперь была не той, что раньше — новая, стальная, с двумя замками и глазком на уровне моего лица. Я вздохнула, сжала руки, толкнула створку.

Он был без наручников.

Я застыла. Сначала не поверила глазам — привыкла видеть его прикованным, с браслетами на запястьях, с цепью, которая бренчала при каждом движении. Теперь ничего. Руки свободные, ноги свободные. Ладони кровавые — не порезы, не ссадины, а просто красные, будто он что-то мокрое сжимал долго и не вытирал.

Кровь засохла в складках кожи, под ногтями, в линиях судьбы. На полу у его ног лежало что-то мёртвое. Я не стала вглядываться — не хотела знать, что это.
Птица? Крыса? Часть чего-то большего? Не знаю. Он сидел на кровати, поджав колени к груди, раскачивался вперёд-назад, но когда я открыла дверь, замер.

Резко повернул голову, посмотрел на меня — губы у него были кровавые, размазанные, будто он облизывал их после того, как пил.

А на стене, прямо за его головой, красным, неровным, жирным было выведено «А». Одна буква. Большая. Не засохшая до конца — внизу потекла капля, медленная, тяжёлая, оставила дорожку.

Я стояла в дверях. Сердце колотилось где-то в горле, мешало дышать.Дверь захлопнулась за спиной.Тяжело глухо,я вздрогнула.

Я смотрела на его кровь на скуле, на губах. Он облизнул зубы, глядя на меня, и на языке тоже было красное. Не его. Чужое. Слишком свежее.

— что или кого ты съел? — спросила я, и голос дрогнул.

Он встал. Резко. Подошёл ко мне. Запах — железо, пот, что-то кислое, как испорченный сок.

— Ты снова бросаешь меня, — сказал, не спрашивая. — Как мусор. Как пустую коробку. Каждый раз, птичка. Ты уходишь, а я жду. Смотрю на дверь. Считаю шаги. И с каждым разом внутри что-то умирает.

Он взял мой палец. Левый, безымянный. Сжал. Выкрутил — медленно, с нажимом, как проверял, сколько я вытерплю. В суставе хрустнуло, но не перелом — так, предупреждение.

Я вскрикнула. Дёрнулась, но он держал крепко, не давая вырваться.

— Орион! — голос сорвался. — Отпусти! Отпусти! Я здесь не врать пришла, я помочь тебе, понял? Ты слышишь?

Он смотрел на меня сверху вниз, и в глазах — та пустота, которая бывает только у тех, кто слишком долго смотрел в стену. Потом медленно, очень медленно, отпустил палец. Поцеловал его. Кончиками губ, едва касаясь.

— Помочь, — повторил он, и в голосе — смесь усталости и насмешки. — Моя маленькая святая. Помочь тому, кто вырвал себе кожу, чтобы нарисовать твоё имя на стене? Ты думаешь, я хочу помощи?

Он прижался носом к моему виску. Вдохнул. Выдохнул. Тепло на коже, влажное, горячее.

— Я хочу, чтобы ты осталась. Насовсем. Чтобы этот запах — твой, мокрый от дождя и страха — стал моим воздухом. Чтобы я мог дышать тобой, пока не перестану чувствовать, где заканчиваюсь я, а где начинаешься ты. И если это не помощь, птичка, то я не знаю, что ещё может называться спасением.

— Ты болен, — голос дрожит, но я держу его, стараюсь не сорваться. — Мне нужно поставить капельницу. Таблетки. Ты можешь себя убить, если не дашь мне помочь.

Он подходит ближе, ловит мой взгляд и не отпускает. Уголки губ дергаются, но улыбка не рождается, гаснет на старте.

— Помочь? — переспрашивает, и в голосе вязнет насмешка. — Ты думаешь, я хочу твоей помощи, птичка?

— Я не думаю, я знаю, что ты болен, и я здесь, чтобы сделать свою работу.

— Болен, — он почти пробует слово на вкус, смакует его. — А ты здорова? Ты, которая приходит к убийце со шприцем, потому что боится, что он умрёт без её разрешения? Знаешь, что это называется? Не здоровье. Это одержимость.

Он кладёт руки мне на плечи. Я чувствую тяжесть его ладоней — он почти не давит, но от его прикосновения по коже бегут мурашки.

— Ты хочешь меня спасти, — продолжает он, — но ты не знаешь, от чего. Ты боишься, что я умру, и тогда ты останешься одна со своей виной. Ты не боишься меня, ты боишься, что без меня ты станешь пустой. Я вижу это, Аннабель. Твои глаза говорят громче слов. Ты не хочешь помочь мне, ты хочешь почувствовать себя нужной. Разве это не та же болезнь, только с другим названием?

— Это не так.

— Нет, так, — он наклоняется и шепчет в самое ухо, — просто ты не хочешь признаваться даже себе.

Он отстраняется, но руку с моего плеча не убирает. Пальцы сжимаются чуть сильнее — предупреждение.

— Капельницу, — повторяет он. — Хорошо. Поставишь. И если ты дёрнешься, если попытаешься уйти до того, как я скажу, что можно, я выдерну иглу. Не из себя. Из тебя. И мы посмотрим, кому из нас двоих нужна помощь.

Я сглотнула. Ком в горле, как засохшая кость. Страшно. Но я должна. Иначе он умрёт, или я сойду с ума от этой тишины, которая давит сильнее его пальцев.

Достаю капельницу. Пакет с физраствором, трубка, игла. Руки чуть дрожат, но я держу их ровно. Он смотрит на мои движения, не отрываясь, как на танец. Я слышу, как он дышит — неровно, будто сдерживает что-то.

— Ты так сосредоточена, — говорит он, и голос его низкий, почти мурлыкающий. — Как будто я не человек, а кусок мяса, который нужно починить. Это заводит меня, Аннабель. Ты не представляешь.

Я молчу. Открываю упаковку, проверяю срок годности, расправляю трубку. Он тихо смеётся и подносит палец к губам, облизывает его, и я вижу на его языке что-то красное. Меня чуть не выворачивает. Кровь. Чья? Откуда? Он будто нарочно делает это медленно, смакуя, ловит мой взгляд и улыбается.

— Ложись, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ложись нормально, Орион. Я не смогу поставить капельницу, если ты будешь стоять и пугать меня.

Он не спорит. Покорно ложится, но продолжает смотреть на меня. Каждое моё движение — под микроскопом его глаз. Он видит всё: как я открываю шкафчик ключом, как достаю чистые полотенца, как сжимаю их в руках, чтобы унять дрожь.

Я сажусь на край кровати. Беру его запястье — оно горячее, кожа влажная. Вытираю его сначала спиртом, потом сухим полотенцем, медленно, тщательно. Он не сопротивляется. Молчит. Только смотрит.

— Твои руки холодные, — говорит он вдруг. — Но ты трогаешь меня так, будто я согреваю тебя. Это приятно. Даже не больно.

— Я не хочу делать тебе больно, — отвечаю я.

— Ложь.

Я замираю. Поднимаю глаза. Он улыбается.

— Ты хочешь. Каждый раз, когда ты касаешься меня, ты хочешь нажать чуть сильнее. Уколоть чуть глубже. Чтобы я почувствовал. Чтобы ты увидела, что я тоже могу дрожать. Ты же просто боишься признаться себе, насколько сильно ты хочешь меня наказать за то, что я сделал с тобой. Я знаю. И это тоже меня заводит.

Я промолчала. Слова застряли где-то в горле, и я просто продолжала делать своё дело — расправляла трубку, проверяла иглу, сдувала пузырьки воздуха. Каждое движение было медленным, тщательным, как будто я штопала себя, а не его.

— Ты даже не понимаешь, как сильно меня заводит каждое твоё действие, — сказал он, и голос его был тихим, почти интимным. — Как ты сжимаешь трубку, как ты проверяешь иглу, как ты дышишь..

Он протянул руку и сжал мою талию — пальцы легли на мягкую складку, чуть выше бедра. Я вздрогнула, и тело предательски напряглось.

— Убери руку, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Если ты хочешь, чтобы я поставила капельницу, то не мешай.

Он рассмеялся — резко и коротко, но в его смехе не было веселья. В нём было только напряжение, которое висело в воздухе, как запах крови.

— Какой голос, — сказал он. — Как ты умеешь говорить, когда боишься. Мне это нравится.

Я не ответила. Взяла его руку, нашла вену, протёрла спиртом. Дышать ровно, не дрожать. Он смотрел, как я подношу иглу к коже, и не двигался. Я воткнула. Мягко, уверенно, как учили.

Он даже не вздрогнул. Только посмотрел на трубку, по которой побежала прозрачная жидкость, и перевёл взгляд на меня.

— Видишь? — сказал он тихо. — Ты можешь мне делать больно, и я не убегу. Потому что это делаешь ты.

Я взяла его второе запястье, вытерла спиртом. Пальцы дрожали, но я старалась не смотреть на него, только на вену, на иглу, на капельницу. Но он говорил. Голос тихий, вязкий, как патока, которая заливается в уши.

— Помнишь, как ты кончила в машине? — спросил он, и в голосе было что-то влажное, почти смакующее. — Как ты выгнулась, когда я вошёл в тебя пальцами. Как ты сжималась вокруг меня. Я до сих пор чувствую вкус твоего оргазма на языке.

— Я хочу снова. Я хочу, чтобы ты села на моё лицо. Чтобы я чувствовал, как ты течёшь, как ты дрожишь, как ты пытаешься не закричать, но не можешь. Я хочу, чтобы ты сделала это сама. Сама насадилась на меня. А я буду просто лежать и смотреть на тебя. Буду чувствовать. Буду пить тебя, мм..

Я застыла. Игла замерла в миллиметре от его кожи.

— Замолчи, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Замолчи, Орион.

— Я не могу, — ответил он, и в его голосе появилась почти детская настойчивость. — Я думаю об этом всё время. Когда ты рядом, когда ты далеко, когда я сплю. Я просыпаюсь с этим вкусом. С этим запахом. Ты даже не представляешь, как я хочу, чтобы ты была сверху. Чтобы ты сама решила, как глубоко. Чтобы ты чувствовала, что я не просто беру, что я отдаюсь тебе. Что я твой.

Он замолчал. Я посмотрела на него. Он улыбался — не той своей жуткой улыбкой, а другой, почти мечтательной, как будто он действительно видел всё это перед глазами.

— Я бы лежал, — продолжал он, — и смотрел бы, как ты двигаешься. Как ты закрываешь глаза. Как ты кусаешь губы. Я бы чувствовал, как ты становишься мокрой. Как ты кончаешь. И я бы не отводил взгляда. Я смотрел бы тебе в глаза и..

Я вставила иглу. Резко, почти жестоко. Он даже не вздрогнул — только улыбнулся шире.

— Как грубо, — сказал он. — Мне нравится. Значит, я задел тебя. Значит, ты не такая холодная, как хочешь казаться. Ты просто боишься признаться, что тебе это интересно. Что ты хочешь попробовать. Что ты тоже думаешь об этом. Лежишь ночью и думаешь: а что, если я сяду на него? Что, если он будет молчать и просто смотреть? Что, если я сделаю это сама?

— Я не думаю об этом, — сказала я, но голос дрогнул.

— Врёшь, — сказал он. — И это тоже меня заводит.

— Хватит выдумывать, — сказала я, пытаясь сохранить голос ровным. — Ты просто говоришь, потому что тебе нравится слышать себя.

— Это не выдумки, — ответил он, и голос стал плотным, почти осязаемым. — Представь,как бы ты стояла передо мной голая, кожа ещё влажная.Твои соски твердеют от моих прикосновений. Я наклоняюсь и лизну твой живот, а ты задерживаешь дыхание, потому что хочешь, чтобы я спустился ниже, но я не буду торопиться. Я хочу, чтобы ты скулила как сучка, чтобы ты сама попросила меня войти в тебя, чтобы ты знала: ты не получишь этого, пока я не решу.

Он смотрел на меня в упор, не отрываясь.

— Ты уже мокрая да? — сказал он. — Я чувствую, даже когда ты стоишь в шаге от меня. Ты сжимаешь бёдра, когда я говорю, и мне хочется раздвинуть их и увидеть, как ты течёшь для меня. Как твоя пизда хочет этого.

Я встала, чтобы уйти, но он перехватил моё запястье и дёрнул на себя. Я упала на его грудь, чувствуя горячее дыхание у уха.

— Ты уйдёшь, — прошептал он. — А потом вернёшься. И когда это случится, ты сядешь на меня,я заставлю. Даже если ты будешь умолять меня остановиться, я не остановлюсь. Ты будешь чувствовать меня внутри себя ещё долго после того, как уйдёшь. Иди, но помни: ты вернёшься ко мне, и я трахну тебя так, что ты будешь хромать.

Он легонько шлепнул меня по заднице и поставил свои руки за голову.

— Прощай, — сказал он, и в голосе была та же вязкая, собственническая уверенность. — До скорого.

Я застыла на мгновение, когда его пальцы скользнули по моей талии. Я отдёрнулась, как от удара.

— Держи руки при себе, — сказала я, не оборачиваясь. — И не двигайся.

Он усмехнулся, но я уже приложила карточку к замку. Дверь пискнула, открываясь.

— Ты знаешь, что я не могу, когда ты поворачиваешься ко мне задом, — голос его был вязким, липким, как патока. — Каждый раз, когда ты уходишь, я смотрю на то, как твои ягодицы двигаются под тканью. На то, как ткань обтягивает их. И я думаю лишь о том, как бы я сжал их и раздвинул..настолько сильно, чтобы ты почувствовала, что ты моя даже когда уходишь.

Я вышла и хлопнула дверью. В коридоре я поправила халат. Пальцы дрожали, когда я одёргивала ткань, которая задралась. Я не оборачивалась. И не сбавляла шаг

Если вам нравится книга, пожалуйста, не забывайте ставить звёздочки.Спасибо!
Подписывайтесь на мой телеграмм канал — @safaeliaraine