Крах непорочности.Оковы тьмы

Я так и уснула — прямо сидя, прижав колени к груди, телефон в руке, спина к стене. Проснулась от того, что всё болит: шея затекла, поясницу ломит, ноги затекли, пальцы не разжать.

Открыла глаза — в комнате серо, шторы светятся, дождь кончился или стих. Телефон лежит на полу, не разряжен — чудо какое-то. Звонок ещё идёт, маленькие окошки показывают потолок и край подушки — девочки уснули, наверное, подложили телефоны, чтобы я видела, что они не бросили.

Я встала. Позвоночник хрустнул, колени щёлкнули, застонала — тихо, чтобы не разбудить Каспера. В телефоне зашевелились.

— Ты жива? — спросонья Лучия, трёт глаза.

— Жива, — сиплю.

— Который час? — Джулия приподнимается, волосы торчат во все стороны.

Я посмотрела на экран — 12:30.

— Бля, — выдохнула. — Мы проспали. Смена уже идёт.

— Риццо убьёт, — Лучия. — Но мы не одни опоздали, так что ладно.

— Ты пойдёшь? — Джулия смотрит на меня, прищурилась.

Я кивнула. Дома не хочу. А с ними лучше. Даже в этом дурдоме лучше, чем здесь, где мать гремит посудой на кухне, а отец, может, ещё спит.

— Пойду, — сказала. — Выезжайте. Я пешком.

Отключились.

Я пошла в ванную. Плитка холодная, босиком неприятно, но терпимо. Умылась прохладной водой, похлопала по щекам, чтобы кровь прилила. Зеркало запотело от духоты, протёрла его ладонью, размазала влагу.

Собрала волосы в свободный хвост — не туго, чтобы голова не болела, выбившиеся пряди оставила, они падали на лицо. Взяла консилер, выдавила маленькую каплю на палец, потом на спонжик, промокнула под глазами — синева жуткая, но хоть чуть-чуть убралось. Посмотрела. Нормально. Не красавица, но живой человек.

Вернулась в комнату. Каспер пил воду из фонтанчика — розовый язычок тыкает в струю, брызги летят. Я набрала ещё воды в резервуар, погладила его по голове, он ткнулся мокрым носом в ладонь. Открыла белый шкафчик — бельё, футболки, брюки. Надела нежно-розовую футболку, мягкую, растянутую, и чёрные брюки, облегающие, но не слишком. Посмотрела в зеркало на дверце шкафа.

Футболка обтягивает грудь, потом идёт свободно, но брюки начинаются ниже талии, и между ними — полоска живота. Футболка коротковата, едва прикрывает талию, бедра обтянуты тканью, видно каждую округлость.

Я поправила футболку, потянула вниз, чтобы прикрыла ягодицы хоть немного, чтобы скрыть хоть что-то. Всё равно не закрывает. Всё равно видно. Сжала пальцами щёки — свои собственные, мягкие, и потянула вниз, раздражённо, будто могла их оторвать. Не могла долго смотреть на себя в зеркало. Отвернулась.

Взяла телефон, сунула в задний карман брюк — он торчит, но плевать. Поцеловала Каспера в макушку, между ушей, он лизнул меня в подбородок. Насыпала корма — с горкой, чтобы хватило. Слабо приоткрыла окно — свежий воздух потянул, шторы колыхнулись.

Подложила под раму тяжёлую книгу, чтобы не распахнулось. Слегка придвинула шторы, оставив щель. Нашла ключи от комнаты на тумбочке — маленькие, на тонком кольце. Тихо вышла, прикрыла за собой, повернула ключ в замке, дёрнула — закрыто.

Коридор. Внизу мать гремит посудой, слышно, как кастрюля стукнула о раковину, как вода льётся. Я быстро прошла к лестнице, спустилась бесшумно, босиком, но обувь в прихожей. Надела кроссовки — не завязывая, просто сунула ноги. Открыла дверь.Я вышла,шла пешком.

Я дошла без приключений. Дождик слабо шел, капал по лицу, по плечам, волосы намокли, стали тяжелыми. Воздух был приятным — влажным, свежим, пахло мокрой листвой и землей.

Я люблю дождь. Не знаю почему многие не любят. Может, потому что он напоминает им о чем-то грустном, а мне — о том, что мир становится чище, хотя бы на время.

Когда я дошла, металлический забор уже был открыт — ворота настежь, охранник махнул рукой, даже пропуск не спросил.

Здание небольшое, четыре этажа, белое-белое, свежевыкрашенное — пахнет краской, резко, химией, но лучше, чем хлоркой и лекарствами. Я зашла внутрь. Охрана за стеклом кивнула, пропустила без вопросов.

В ординаторской было светло. Лампы дневного света гудели, на столе валялись бумаги, пустые чашки. Лучия и Джулия сидели на подоконнике, но когда я вошла — спрыгнули и налетели на меня, обнимали с двух сторон, прижали к себе так, что я крякнула.

— Ты жива, — Лучия в голос, в плечо.

— Дура, напугала нас, — Джулия гладит по спине.

Я улыбнулась. Слабо, но улыбнулась. С ними легче. Всегда легче.

Надела халат, застегнула пуговицы до самого горла, закрывая бинты на руке, закрывая клеймо на плече, закрывая синяки на шее. Потянула воротник выше.

Дверь открылась, и вошел Риццо. Он остановился, посмотрел на нас, сложил руки на животе.

— О, какие люди, — голос сладкий, приторный, как сироп. — Наша ударница опять с нами. А мы уж думали, вы решили сменить профессию, Волато. Может, в фотомодели? Или в домохозяйки?

Я сдержалась. Не закатила глаза, хотя очень хотелось. Стояла ровно, руки по швам.

— Я на смене, доктор Риццо, — сказала ровно.

— Вижу. — Он прошел к своему столу, плюхнулся в кресло, закинул ногу на ногу. — Итак. Перемещение. Вы трое — на второй и третий этажи. Самые сложные пациенты. Те, с кем наши обычные медсестры не справляются. Благо вы, — он посмотрел на меня, — уже имеете опыт общения с особо опасными.

Он выделил последние два слова.

— Ориона оставили в блоке «Зеро». — Он взял со стола папку, похлопал ею по ладони. — Усилили охрану. В два раза. Камеры, электронные замки, дополнительные санитары. Но он, зараза, умудряется оставлять кровавые разводы на стенах. Хотя, — Риццо усмехнулся, — физически он цел. Руки пристегнуты, ноги пристегнуты, рот пока не заклеили, но близки к тому.

Он протянул нам бумаги — стопку плотных листов, скрепленных скрепкой.

— Ознакомьтесь. Новые пациенты. Диагнозы, назначения, особые отметки. Кто агрессивен, кто тихий, у кого родственники готовы подать в суд. Всё там. К вечеру жду отчёты. И чтобы без эксцессов.

Я взяла бумаги. Они шуршали в руках.

Риццо встал, вышел, не оборачиваясь.

Лучия выдохнула.

— Ну и мудак.

— Тише, — Джулия. — Услышит.

— Не услышит. Он глухой к тому, что не касается его кармана.

Я развернула бумаги. На первой странице — список. Фамилии, имена, диагнозы. Внизу приписка красными чернилами: «Особая осторожность. Психотики, суицидники, бывшие военные. Есть связь с криминалом».

Мы разобрали бумаги, каждый свои. Лучия сидела на краю стола, листала страницу за страницей, хмыкала, цокала языком.

— Этот у меня на втором, — сказала она. — Шизофрения с манией преследования. В прошлый раз санитару чуть глаз не выбил.

— А у меня, — Джулия подняла лист, — депрессия с психотическими эпизодами. Девушка, двадцать два года. Считает, что её кормят её же детьми.

— блин, — Лучия поморщилась. — Жесть.

— У тебя кто? — спросила Джулия у меня.

Я пробежала глазами. Старик с деменцией. Мужик с биполяркой. Баба с ПТСР, молчит, не ест, не говорит. Ни одного знакомого имени. Ориона не было в списке. И не могло быть — он в блоке «Зеро», особое содержание, даже в общих бумагах не числится.

— Обычные, — сказала я. — Ничего нового.

— Ну да, — Лучия. — А Ориона нам и без бумаг хватает.

Потом был обед. Мы встали, вышли из ординаторской и направились на второй этаж. Столовая там же — большая комната с высокими окнами. Первый этаж для стариков, у них отдельно, тихо, спокойно. Третий — для тяжёлых, лежачих. Мы чаще на втором, здесь и еда, и персонал, и те, кто может ходить сам.

Лучия нажала звонок на двери, пискнуло, замок щёлкнул. Мы вошли.

Столовая большая, светлая, стены покрашены в бледно-зелёный. Не грязно, хотя раньше было хуже. Стулья поменяли — теперь мягкие, с подлокотниками, не такие как в школьной столовой. У дальней стены диваны для персонала, обитые кожзамом, тёмно-синие, удобнее чем пластиковые табуретки.

Я взяла стакан воды из кулера — холодная, горло сжалось, пила мелкими глотками. Села с девочками за угловой стол, откуда видно весь зал. Лучия что-то рассказывала про утреннего пациента, Джулия кивала, я слушала в пол-уха.

Дверь снова пискнула. Вошли двое охранников, а между ними — он.Орион.

В наручниках. Запястья в бинтах, сквозь марлю проступает красное. На нём серая больничная пижама, расстёгнутая на груди, видна ключица, впадина под шеей. Волосы мокрые — может, мыли, может, просто пот. Он шёл не глядя под ноги, смотрел в зал. И сразу нашёл меня.

Улыбнулся. Оскалил зубы — на губах кровь, свежая, блестящая. Не его? Чья? Я не знаю. Осмотрел меня с головы до ног — медленно, как раздевал взглядом. Остановился на груди. Облизнул губы, язык скользнул по нижней губе, оставляя влажный блеск.

Бля.

У меня голова пошла кругом. Он же был дома. В тот день. Целовал мои растяжки. Стоял у окна. Помог Касперу. Или нет? Может, это всё сон? Может, я выдумала? Может, он не выходил из блока и всё это — лихорадочный бред, а я сплю на полу в своей комнате и сейчас проснусь?

Охранник дёрнул его за наручники — Орион еле отвел взгляд, повернул голову, будто ему выкрутили шею. Его подтолкнули к отдельному столику у стены. Он сел, закинул ноги на стол — грязные подошвы на белой пластиковой столешнице.Смотрел в сторону.

Джулия застыла. Лучия тоже.
— Это че, он? — спросила Джулия шёпотом.
— Он, — сказала Лучия.

— Он же в блоке «Зеро». Как его сюда пустили?

— Не знаю. Может, режим смягчили.
— Не может быть, — Джулия. — Он же... ты видела, как он на неё смотрел?

Он сидел в углу, за отдельным столом, и ел.

Не как монстр — спокойно, даже скучающе. Опускал ложку в тарелку, подносил ко рту, жевал, смотрел в стену. Наручники бряцали при каждом движении. Охрана — двое здоровых, одинаково лысых — устроились за соседним столом, навалились на еду, почти не следили за ним.

Я смотрела в свой стакан, но краем глаза видела каждое его движение.

— Извините.

Я подняла голову. Передо мной стоял санитар — молодой, высокий, плечи широкие, халат натянут. Волосы русые, чуть длинноватые, падают на лоб. Глаза голубые, яркие, с прозрачной глубиной. Он улыбнулся — ровными зубами, без надрыва.

— Вы новенькая? — спросил, смотрит не раздевая, а просто — вежливо, тепло. — А то я вас раньше не видел.

— Нет, — сказала я. — Я давно здесь.

— Странно. Я бы запомнил.

Он протянул руку.

— Марк. А вы?

— Аннабель.

— Красивое имя.

— Спасибо.

Он сел напротив — без спроса, но так естественно, что я не возразила.

— Вы в каком отделении?

— На втором. С Лучией и Джулией, — кивнула в сторону девочек.

— А, знаю. Они тоже давно. А вы перевелись или сразу здесь?

— Сразу.

— И как вам? — он облокотился на стол, приблизился чуть ближе. — Не слишком тяжело?

— Бывает, — я пожала плечами. — Привыкла.

— Привыкнуть к такому нельзя, — он покачал головой. — Можно только научиться не замечать.

Я посмотрела на него. В его глазах не было жалости, только понимание. Или мне показалось.

— А вы откуда? — спросила я. — Давно здесь?

— Третий месяц. Перевёлся из соседней клиники. Там закрыли отделение.

— Жаль.

— Да. Привык к коллегам. — Он усмехнулся. — Но здесь ничего. Люди нормальные. Пациенты как пациенты.

Он говорил просто, без заигрываний, без давления. Просто сел и болтал. Это было странно после всего, что было. Обычно мужчины смотрели на меня иначе — или как отец, с брезгливостью, или как Орион, с голодом. А Марк смотрел как на человека. Обычного. Который просто сидит перед ним.

— У вас усталый вид, — сказал он. — Не выспались?

— Не очень.

— У нас есть душевые в подвале. Персонал может пользоваться. Если хотите освежиться в обед.

— Спасибо, — кивнула. — Может быть.

Он встал.

— Рад был познакомиться, Аннабель.

— Взаимно.

Он ушёл. Я смотрела ему в спину — широкая, спина ровная. Запах от него — мыло и свежесть, не больница.

Лучия пододвинулась ближе.

— Кто это?

— Марк. Новый санитар.

— Красивый, — Джулия.

— Ага.

— Не то, — Лучия понизила голос. — Ты как?

— Нормально.

Я посмотрела в угол. Орион не ел больше. Ложка застыла в воздухе. Он смотрел на меня. Не на Марка — на меня. И улыбался. Той самой улыбкой, от которой внутри всё холодеет. Челюсть сжата, глаза узкие, губы раздвинуты ровно настолько, чтобы видеть зубы.Он видел всё. И запомнил лица.

Джулия смотрела на удаляющуюся спину Марка, пока он не скрылся за дверью. Потом перевела взгляд на меня.

— Марк, говоришь? — её голос звучал странно, с прищуром. — А был у нас тут Марко. Помнишь? Тоже красивый. С депрессией. Тоже подходил, знакомился, улыбался. И до сих пор его нет.

— Джулия, — Лучия зашипела, толкнула её локтем. — Ты чего?

— Я чего? Я ничего. Просто говорю.

— Джулия! — я сказала громче, чем хотела. Она замолчала, но смотрела недоверчиво.

— Он хороший, — добавила я тише. — Вроде.

— Вроде, — повторила она. — А мы не знаем. Мы никого не знаем.

— Не могу же я быть одна, — выдохнула я.

Тишина. Лучия отвела глаза. Джулия прикусила губу.

— Извини, — сказала она. — Я не хотела.

— Ладно.

Я смотрела в стакан. Вода давно выпита, на дне остались капли.

Орион в углу поднял ложку. Снова начал есть. Спокойно. Скучающе. Будто ничего не произошло.

***

После того как все поели, мы вышли с девочками. Дверь пискнула, замок щёлкнул, за нами створка закрылась. Пока шли по коридору, я посмотрела на часы на стене — круглые, в пластиковом корпусе, стрелки толстые. Четырнадцать двадцать.

Дошли до ординаторской. Я взяла блокнот, ручку — чёрную, дешёвую, с колпачком. Разошлись. Лучия на третий этаж, Джулия в конец коридора, я — в двадцать третью.

Палата двадцать три. Дверь тяжёлая, с окошком на уровне глаз. Я заглянула — на кровати мальчик. Маленький, худой, локти острые. Волосы тёмные, падают на глаза. На вид лет тринадцать, не больше.

Я зашла. Он дернулся — не от страха, от привычки, будто ждал удара. Сел, поджал колени к подбородку. Я села на стул у кровати, блокнот положила на колени.

— Привет, — сказала. — Я Аннабель, медсестра. Как тебя зовут?

— Ник, — тихо, в колени.

— Сколько тебе, Ник?

— Четырнадцать.

Врёт. Или на вид младше. Не важно.

Я спросила, как спал. Пожал плечами. Спросила, ел ли. Кивнул. Спросила, болит ли что. Помотал головой. Говорил односложно, не поднимал глаз. Дёргал плечом, потом ногой, потом пальцами перебирал край одеяла. Всё время двигался, будто под кожей у него муравьи.

Я заметила шрамы на запястье, когда он потянулся за стаканом. Белые полосы, ровные, плотные, старые. Не новые. Рукав сполз — я увидела ещё. Много.

Я раньше тоже делала это. Лет в тринадцать. Лезвием от точилки. Потом мать заметила кровь на простыне, сказала что я ненормальная, велела закатать рукава и не позорить семью. Отец не заметил вообще. Или сделал вид.

Я спросила у Ника, чем он любит заниматься. Сказал, рисует. Спросила, что. Сказал, деревья. Спросила, почему деревья. Потому что они не двигаются — их не бьют.

Я записала в блокнот: «Ник, 14, тревожный, тики, шрамы на запястьях (старые). Замкнут. Рекомендовано наблюдение, арт-терапия, разговор с психотерапевтом».

Встала, сказала что зайду завтра. Он кивнул. Не посмотрел на меня.

Я вышла.

Коридор пустой. Прошла мимо двадцать второй, двадцать первой, двадцатой — все двери закрыты. На лестнице встретила санитарку с тележкой, она везла бельё, не поздоровалась.

Спустилась на второй этаж. Заглянула в ординаторскую — никого. Пошла дальше, в конец коридора, где за окном видно стоянку и кусок неба. Дождь перестал. Тучи расходились.

Джулия вышла из палаты с другой стороны, махнула рукой. Мы встретились у поста. Спросила, как у неё — нормально, пациент агрессивный пришлось позвать санитара. Лучия спустилась через пять минут, сказала что у неё на этаже тихо, все спят.

Пошли в ординаторскую заполнять карты. Я села за свой стол, перечитала записи, добавила пару строк. О Нике думала — о его дёрганье, о шрамах, о том как он спросил «зачем вы меня трогаете». Я не трогала. Спросил просто так. Или не просто.

Мы не говорили о том, что я устала. Не говорили о том, что видела Марка. Не говорили об Орионе. Лучия включила радио — тихо, чтобы не мешать. Передавали прогноз погоды: завтра солнечно, к вечеру дождь.

Я достала из кармана батончик — клубничный, в яркой обёртке, какой-то химический, на вкус как пластилин с сахаром. Откусила, пожевала, выплюнула в салфетку и выкинула в ведро. Выпила воды из кулера, холодной, горло сжалось.

Дверь открылась. Риццо.

— Через полчаса расходитесь по этажам, — сказал с порога. — К сложным. А вы, Волато, — он посмотрел на меня, — к нему. Пациент ноль-сорок-два. Особый контроль.

Я застыла.

— Не хочу, — вырвалось. Тихо, сквозь зубы.

Он сделал вид, что не услышал. Вышел. Дверь закрылась.

Я застонала — от досады, от усталости, от того что нельзя просто взять и уйти.

— Бля, — Лучия. — Опять?

— Он зассал, — Джулия. — Боится сам к нему соваться, посылает тебя.

— Не пойду, — сказала я, но мы все знали — пойду. Куда денусь.

— Давай сменимся, — Лучия. — Я скажу что ты занята.

— Не прокатит. Он сам видел.

— Ладно, — Джулия. — Мы рядом,если что — кричи.

Мы легли на диван — тесно, втроём на узком, продавленном. Лучия принесла плед, шерстяной, колючий, накрылись с головой. Джулия выключила свет. Стало темно, только красный глазок на потолочной панели.

Я смотрела в окно. За стеклом небо серое, облака тяжёлые, на карнизе ни одной вороны. Думала о том, что через полчаса идти к нему. Что он будет смотреть — раздевать, улыбаться, облизывать губы. Что скажет. Что сделает. Что я сделаю.

Девочки засопели. Лучия первая, потом Джулия. Я слушала их дыхание и смотрела на небо.

Я бегу. Ноги маленькие, босые, трава щекочет пятки. Рядом мальчик — тёмные волосы, острые скулы уже тогда, карие глаза, смеётся. Мы держимся за руки, ладони влажные, пальцы переплетены. Он бежит быстрее, я за ним, визжу от восторга, волосы белые развеваются, падают на глаза, я их сдуваю.

Вдалеке женщина. Русые волосы, длинные, распущены, на вид не старая, но и не молодая. Рядом мужчина, выше неё на голову, он держит её за плечо, улыбается.

Я не вижу лиц только размытые пятна, силуэты, смазанные края. Они стоят под деревом, ветви раскидистые, листья зелёные, солнечные блики падают на землю.

— Быстрее, — кричит мальчик. — Догоняй!

Я смеюсь. Смех звонкий, высокий, детский.

Женщина говорит что-то мужчине — я не слышу слов, только звук, мягкий, с хрипотцой. Мужчина кивает. Его улыбку я почти вижу — уголки губ приподняты, но само лицо остаётся в тени.

И вдруг — всё кончается. Не медленно, не постепенно — раз, и пропало. Трава исчезает из-под ног. Солнце гаснет. Небо становится серым, потом чёрным, потом таким плотным, что давит на плечи.

— Где ты? — зову мальчика.

Тишина.

— Ау!

Тишина.

Потом шепот. Не один, много. Со всех сторон, отовсюду. Шёпот, шёпот, шёпот — слоятся, накладываются друг на друга, растут, превращаются в гул. Я зажимаю уши ладонями — не помогает, голоса внутри головы, под кожей, в костях.

— Ты не та, — говорит один.

— Ты чужая, — говорит другой.

— Забыла, забыла, забыла, — хором.

Я кричу — нет звука. Рот открыт, горло рвётся, а тишина. Только шепот внутри.

Тьма сгущается, становится вязкой, липкой, она течёт по ногам, по животу, по лицу. Я задыхаюсь, хватаю ртом воздух — его нет, только тьма, только голоса.

Перед глазами вспыхивают картинки — рваные, грязные. Девочка на полу в луже крови. Взрослые руки, тянутся к ней. Крик, которого я не слышу. Лица — размытые, без глаз, без ртов. Мальчик в углу, сжимает мою руку так, что кости трещат.

— Не смотри, — его голос, настоящий, не шепот. — Закрой глаза, не смотри.

Я закрываю. В темноте становится хуже — я вижу сквозь веки, как под кожей шевелятся черви, как мои собственные пальцы гниют, как изо рта вытекает что-то чёрное, густое.

— Это ты, — говорят голоса. — Ты такая. Всегда была.

Я падаю. Нет пола под ногами. Лечу в пустоту, а сверху — потолок, который становится ближе, давит, трещит, я слышу как ломаются мои кости, как плоть расплющивается о бетон.

И тишина.

Абсолютная. Мёртвая.

Потом — звук. Шаги. Тяжёлые, медленные. Кто-то идёт по пустоте, не вижу его, но чувствую — большой, горячий, пахнет кровью и антуриумом.

— Нашёл, — голос низкий, рваный. — Теперь не спрячешься.

Я открываю глаза. В комнате темно. Девочки спят рядом, дышат ровно. Телефон мигает зелёным.

Я тяжело дышала, ноги ватные, руки холодные — будто я вся состояла из льда, который никак не мог растаять. Щёки мокрые, я вытерла их тыльной стороной ладони, глотнула — в горле ком, как кость застряла, холодная и острая.

Встала с дивана, прошлась туда-сюда по комнате, шаги глухие, пол под ногами не чувствую. Посмотрела на часы — прошло всего двадцать минут. Двадцать минут, а казалось — ночь.

Выпила воды из стакана, который остался на столе с обеда. Вода тёплая, противная, но горло промочила. Девочки спали — Лучия свернулась калачиком, Джулия раскинулась на спине, рот приоткрыт. Свет от окна падал на их лица, делая их белыми, почти прозрачными.

Подошла к окну — за стеклом темнело, хотя день ещё не кончился, просто тучи набежали. Холодно тянуло из щели, я решила закрыть створку, но когда потянулась к ручке, увидела её.

Сову.

Большую, белую, почти сливающуюся с серым небом. Она сидела на карнизе прямо напротив меня — клюв жёлтый, голова круглая, лапы цепкие. Рядом с ней, ближе к краю, пристроилась ворона — крупнее обычных, чёрная, маслянисто блестящая. Ворона не двигалась, только иногда перебирала лапами. Сова сидела с закрытыми глазами — я так подумала сначала. Но когда я замерла, она распахнула их. Жёлтые, круглые, с чёрной точкой посередине.

Сова повернула голову — плавно, не спеша, почти на сто восемьдесят градусов. И посмотрела на меня. Издала звук — не уханье, не шипение, а что-то среднее: хриплый, низкий выдох, похожий на вздох умирающего. Ворона не отозвалась, только пригнула голову и прижала клюв к груди.

Я стояла, боясь дышать. Такое бывает? Совы днём не охотятся, они спят. Белые совы вообще редкость в городе. И эта смотрела прямо на меня, не мигая.

Я тихо открыла окно — холодный воздух хлынул в комнату, я поёжилась. На подоконнике нашла кусочек хлеба, чёрствый, вчерашний, положила его снаружи, на карниз. Сова не шелохнулась. Ворона склонила голову. Я закрыла окно, задвинула щеколду.

Отошла к дивану, укуталась в плед — шерсть колючая, тёплая. Девочки дышали рядом, и я слушала их, чтобы не слышать свой пульс. Глаза закрылись сами, тело обмякло.

Сова осталась за окном. Я услышала её снова — тот же низкий вздох, через стекло. Потом тишина.

Если вам нравится книга, пожалуйста, не забывайте ставить звёздочки.Спасибо!
Подписывайтесь на мой телеграмм канал — @safaeliaraine