Крах непорочности.Оковы тьмы

Успокоительное наконец-то начало работать. Не сразу, по капле, но пожар внутри затихал, превращался в пепел. В комнате было темно, только луна сквозь щели в шторах. Я встала с кровати. Ноги ватные, босые ступни утонули в ворсе ковра.

В углу — весы. Я подошла. Встала. Затаила дыхание. На экране высветилось: 63.

Я выдохнула, коротко, как от удара. Сразу вспомнила мать: «корова», «грязная девка». Шестьдесят три — огромное, жирное клеймо. Посмотрела на Каспера. Пёс спал, дышал тяжело, ровно. Часы на стене тикали.

Я вышла в коридор. Дом спал, но в тенях всё ещё мерещились люди в чёрном — Орионовы люди. На кухне холодно и пусто. Я открыла холодильник, достала помидор, творожный сыр, хлеб.

Нож резал корку с тихим хрустом. Я намазала сыр, положила толстые кружки помидора, чтобы побольше. Люблю эту кислинку, она перебивает вкус крови во рту. Сделала три бутерброда, прижала тарелку к груди и вернулась в комнату.

Щёлкнула замком. Села на подоконник. Откусила — сыр солоноватый, помидор прохладный, сок течёт по подбородку. Ела медленно, чувствуя каждый кусок.

Потом достала второй телефон, тайный. Зашла в инстаграм. Листаю: отпуска, красивые лица, бокалы, улыбки. Всё чужое, ненастоящее.

Я здесь, с собакой в бинтах и его клеймом на теле. Листаю дальше, не могу остановиться. Кажется, что каждый пост — это гвоздь в крышку моего гроба. Но я смотрю.

Я доела, убрала телефон на тумбочку, сунула шнур в розетку. Насыпала корма в миску Каспера — сухие гранулы зашуршали. Пёс не шелохнулся, только бока ходили ходуном под бинтами. Вышла в коридор.

Лестница старая, широкая. Ступени из тёмного дерева, в середине каждой вытертая ложбинка — нога становится сама.

Перила массивные, в обхват не взять, полированные до блеска по краям. На столбах резные шишки. Пахнет деревом и пылью.

Спустилась. Справа — кухня через арку. Арка из грубого камня, неровная. Мебель тёмная, с узорами — листья, виноградные гроздья, завитки. Я не знаю, как это называется. Поставила тарелку в посудомойку. Дверца тяжелая, пружина скрипнула.

Пошла наверх.

Лампочка под потолком горит тускло, жёлтая. На ней сохнут мошки. Стены обиты тканью в полоску, в одном месте ткань отошла, висит. Я остановилась у комнаты отца. Дверь приоткрыта. Из щели — свет ночника и голоса. Мать шепчет, быстро, отец молчит. Я прижалась спиной к стене, замерла.

— Она спит? — мать.

— Не знаю. — отец пьяный, сиплый.

— Ты должен это сделать, Оливер. Пока он не вернулся. Пока она здесь. Если ты не можешь её контролировать — избавься от неё. Продай. Я слышала, за таких платят. Тело молодое, бедра широкие, грудь — мужикам нравится. Он не узнает. Скажем, сбежала.

— Она его — он убьёт.

— А если она родит? Ты хочешь нянчить её выродка? Он сделает ей ребёнка. Обязательно. Чтобы привязать. А потом она будет жрать за двоих, станет ещё жирнее. И мы будем смотреть.

— Хватит.

— Не хватит. Ты знаешь, Он будет кормить её. Специально. Сделает из неё свинью. А она будет жрать, потому что он прикажет. Потому что она уже течёт, когда он рядом.

— Замолчи.

— А ты сам подумай. Если убрать её — он уйдёт. Найдёт другую. Забудет. А мы продадим дом, уедем. Никто не узнает. Труп закопаем в подвале. Или сожжём. Или скормим его же собакам.

— Ты бредишь.

— Я боюсь, Оливер. Я боюсь за себя. Он и меня трахнет, если захочет. А я не хочу. Но он сильнее. Что я сделаю?

— Ты старая.

— Ему плевать. Он больной. Он трахнет всё, что движется. А я не хочу чувствовать его руки. Не хочу, чтобы он меня трогал. Поэтому ты должен сделать это сегодня. Пока она спит. Подушкой. Чтобы не кричала.

— Не могу.

— Можешь. Она не нужна нам. Она всегда была ошибкой. Толстая, тупая, никчёмная. Единственное, что она умела — жрать и ныть. И танцевать как калека. Тебе не жалко?

Отец молчит. Мать продолжает — уже тише, злее.

— Я помогу. Я подержу дверь. А ты зайдёшь и сделаешь. Быстро. Она даже не проснётся. А утром мы скажем — сердце. Слабое сердце. Все поверят. Риццо подпишет что угодно, если прижать.

— Если не получится — она закричит.

— Заткнём. Кляп. Или я сяду на неё сверху. Я тяжелее. Она не сдвинется.

Я слышу, как мать встаёт. Кровать скрипнула. Шаги к двери.

Я отлепилась от стены. Быстро, не дыша, пошла к себе. Шаг, ещё шаг, дверь моей комнаты — ручка холодная, скользкая. Захожу, прикрываю за собой. Щелчок. Беззвучно.

Каспер не проснулся. Корм стоит.

Я ложусь. Смотрю в потолок, Я вздохнула. Тяжело, так что грудную клетку повело. Полежала секунду, другую. Руки начали дрожать — сначала пальцы, потом кисти, потом вся рука до плеча. Сжала их в кулаки, но дрожь не ушла, только сильнее, мельче. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах, в кончиках пальцев — тук-тук-тук, как по дереву, как по крышке гроба.

Я встала. Ноги ватные, подкашиваются. Зашла в ванную — она через дверь из моей комнаты, плитка белая, холодная, лампочка тусклая, зеркало запотело от старости или от сырости.

Открыла кран. Вода брызнула сначала горячая, потом холодная, я подставила руки — не чувствую. Мокну, мою, тру пальцы, меж пальцев, запястья, лицо. Вода течёт за воротник, за шиворот, по шее, по груди. Без разницы.

Потом накрыло.

Воздух кончился. Просто — раз — и его нет. Я открыла рот, глотнула — пусто, как в вакууме, как под одеялом, как в той палате, когда душил. Лёгкие сжались, стали маленькими, жёсткими, в груди заломило, будто ребра ломают изнутри. Я схватилась за раковину, пальцы побелели, ногти впились в керамику, заскрежетали.

— Нет. Нет. Нет.

Губы шевелятся, звук выходит сиплый, чужой. Глаза жжёт, но я не плачу ещё — сначала тихо, только дыхание рваное, как у зверя, которого прижали.

Они же родители. Мать. Отец. Они меня родили. Я из неё вылезла. Она меня кормила грудью. Он учил кататься на велосипеде. Я была маленькая, он подкидывал меня до потолка, я визжала от восторга. Где это всё? Куда делось? За что? Я же ничего плохого не сделала. Я старалась.

Я была послушной. Я танцевала до крови, не жаловалась, не просила, не мешала. Я прятала свои растяжки под длинными юбками, я не ела, когда хотелось есть, я молчала, когда хотелось кричать. Разве этого мало? Разве я не заслужила хотя бы чтобы меня не убивали?

Слёзы потекли. Сначала тонко, по одной — по щеке, по подбородку, на раковину. Потом больше, тяжелее, горячие, мутят глаза, я не вижу зеркала, только расплывчатое пятно. Я зарыдала — всхлипы вырываются с хрипом, с кашлем, с каким-то бульканьем, будто я тону.

— Мама... мама, почему? — шепчу, глотаю сопли, давясь.

А вдруг правда убьют? Подушкой, пока сплю. Я даже не проснусь. Не успею позвать Каспера — он в бинтах, он не встанет. Не успею сказать Лучии, Джулии, никому. Просто — раз — и меня нет.

А они скажут «сердце». Риццо подмахнет. И всё. Никто не узнает, что меня задавили подушкой собственные родители, потому что я стала неудобной, потому что я толстая, потому что какой-то псих захотел меня трахать.

Разве я этого хотела? Разве я просила, чтобы он меня нашёл? Чтобы он клеймил меня, пил мою кровь, вырезал своё имя на мне? Я просто пришла на работу. Я просто хотела работать, танцевать по вечерам, быть нормальной. А теперь меня хотят убить те, кто должен защищать.

Я заслужила это? Правда?

— Нет, — всхлип, громкий, детский. — Не заслужила.

Смотрю в зеркало. На меня смотрит чужая — красная, опухшая, с мокрыми ресницами и чёрными кругами. В кофте на вырост, потому что Лучиина, в бинтах на руке, с клеймом на плече, с цепочкой на шее. Чужая.

Мне не жалко её. Мне жалко себя — маленькую, которая боялась темноты, которая просилась спать к родителям, когда гром. Теперь темнота — это они. И гроза — это их голоса.

Я зарыдала громче. Сжала края раковины, встала на колени — прямо на холодный кафель, больно, но плевать. Согнулась, почти упала лицом в раковину, и плакала, и не могла остановиться.

— Не хочу умирать, — в кафель, в собственные руки. — Не хочу. Я ещё маленькая. Я ещё ничего не успела. Не хочу.

Вода течёт, смешивается со слезами, утекает в трубу. Как будто меня саму смывают. Я смотрю на сток и думаю: туда. Туда и я. Просто утеку. И никто не заметит.

***

Через десять минут я успокоилась. Не потому что стало легче, просто слёзы кончились, дыхание выровнялось, а внутри образовалась пустота — серая, вязкая, без дна. Ещё пару раз вырвало — в унитаз, тихо, без звука, только желудок сжимался и выталкивал желчь.

Тошноты я боюсь больше всего на свете, даже больше отца, даже больше Ориона. Когда подкатывает к горлу, кажется, что сейчас задохнёшься собственной грязью. Но ничего, пережила.

Выпила валерьянку из пузырька — жидкость горькая, тёплая, потекла по горлу комком, слабо помогло, но хоть руки перестали трястись.

Взяла телефон. Вышла в коридор. Дверь в комнату родителей приоткрыта — мать спит на большом кожаном диване, отца не видно, только слышно как храпит, тяжело, с присвистом, как умирающий зверь. Я постояла секунду, посмотрела на щель, потом пошла в подсобку — не знаю как называется, кладовка или чулан, где старые вещи лежат и инструменты.

Везде отключила свет — щёлк, щёлк, щёлк, один за другим, дом погрузился в темноту. Включила фонарик на телефоне, поднялась на второй этаж, прошлась по коридору, остановилась у кабинета отца.

Дверь не заперта. Внутри пахнет пылью и табаком. Стол огромный, дубовый, завален бумагами. Я пошарила в ящиках — ручки, скрепки, старые счета, зажигалка, пустые пачки из-под сигарет. В нижнем, под стопкой каких-то договоров, нащупала флешку — маленькую, чёрную, металлическую на конце. Сглотнула.

Включила компьютер. Старая машина, гудит как трактор, но без пароля — защита у отца никакая, крутая только на словах. Сделала звук маленьким, на самый минимум, чтобы колонки не заорали на весь дом. Вставила флешку. Одна папка. Видео. Один файл.

Я открыла.

На экране — я маленькая. Волосы белые, почти прозрачные на солнце, выбиваются из косичек, падают на глаза. Я смеюсь, щурюсь, поворачиваю голову, и свет падает так, что волосы светятся, будто я вся изнутри горю.

Рядом мальчик — старше, кареглазый, волосы тёмные, взлохмаченные, падают на лоб. Он улыбается и щекочет меня, я визжу, пытаюсь отбиться, но он не отпускает, обхватывает за талию, прижимает к себе.

— Анька, — его голос, смеётся, — ты чего боишься? Я же не кусаюсь.

На заднем плане кто-то снимает. Не отец Оливер, не мать Роксана — голос другой, мягче, женский, с лёгкой хрипотцой, почти ласковая.

— Посмотрите на них, — говорит она, — смотрите, какие они. Аннабель, повернись, покажи платье.

Я кручусь, юбка взлетает колоколом, мальчик ловит меня за руку, чтобы не упала.

— Красивая, — говорит кто-то ещё, мужчина, с акцентом. — Очень красивая пара.

Голос тихий, я едва разбираю слова сквозь шум компьютера и собственное дыхание.

Я смотрю на экран. Пальцы замерли на мышке. Я маленькая и светлая. Он большой и тёмный. Мы смеёмся.

Флешка греется в USB-порту. Я не знаю, сколько это видео длится. Не знаю, что делать дальше. Просто смотрю на себя настоящую — ту, которая ещё не знала, что такое страх.

Я вздохнула и сделала копию видео — перекинула себе на телефон, файл пошёл медленно, полоска загрузки ползла как улитка. Как закончилось, убрала всё: флешку обратно в ящик, под стопку договоров, выключила компьютер, протёрла клавиатуру и мышку тряпкой, которую нашла на полке — серая, в масляных пятнах, но сойдёт.

Пыль смахнула, следы пальцев — тоже, закрыла всё тряпкой сверху, чтобы не бросалось в глаза. Вздохнула. Встала.

Вернулась вниз. Включила свет везде, где отключала — щёлк, щёлк, щёлк, лампы загорались одна за другой, дом ожил, зажужжал. Вышла из подсобки, прошла на кухню. Открыла холодильник — холодный ветер в лицо, запах сыра и каких-то старых овощей.

Взяла болгарский перец, красный, мятый один бочок, и бутылку воды без газа. Пошла в гостиную, села на белый кожаный диван — он скрипнул подо мной, кожа липкая к голым ногам. Откусила перец, хрустнула, сок брызнул, кислый, резкий. Листала телефон.

В чате, где нас трое — я, Лучия и Джулия, — новое сообщение от Джулии.

Джулия: девчонки, вы в курсе? завтра Риццо ждёт нас на смене. сказал, что если кто опоздает — вычтет из зарплаты. и вчера чуть пожар не случился в третьем корпусе. проводка замкнула, говорят, хорошо что быстро заметили.

Лучия: господи, а там же пациенты были? никто не пострадал?

Джулия: нет, всё обошлось. но этот псих, ну из седьмой палаты, говорят, проснулся и начал орать. пришлось уколоть.

Аннабель: ...

Я смотрю на экран, доела перец — хруст, сок по пальцам, вытерла о джинсы. За окном шёл дождь, крупный, частый, бил по стеклу, по крыше, по листьям за окном. Я читала чат, листала вверх, там было много нового.

Джулия: вы не поверите. в третьем корпусе ночью камеры отрубились на два часа. когда включились — один пациент лежал в коридоре со сломанной челюстью. никто не видел кто.

Лучия: бля, а охрана? снова их вечно нет.

Джулия: охрана спала. Риццо в бешенстве, но сказал молчок — разберёмся внутри. трупа же нет.

Лучия: а тот, из седьмой? ну, ну Орион?

Джулия: тихо. вообще. говорят, лежит привязанный, не ест, не пьёт. смотрит в потолок. врачи боятся к нему заходить.

Лучия: а Аннабель? она была с ним в тот раз...

Джулия: не знаю. молчит. может, её отпустили? или он её...

Лучия: не пиши такого. она выйдет.

Джулия: ладно. ещё новость: у нашего нового завхоза нашли кучу украденных наркозов. его уволили, но полицию не вызвали — сами разберутся.

Лучия: страшное место...

Джулия: ага. и главное, Риццо говорит, что комиссия из Рима опять приедет. через неделю. проверять условия содержания.

Лучия: опять? они ж были недавно.

Джулия: анонимка пришла. кто-то настучал про беспредел.

Лучия: неужели свои?

Джулия: может, та же, кто про Ворт настучал?

Я читала и не верила. Захотела написать, но не знала что. Пальцы замерли над экраном.

И тут — стук.

Резкий, громкий, по стеклу. Не дождь. Не ветка. Стук.

Я застыла. Сердце забилось в горле, в ушах, в кончиках пальцев. Телефон выпал на диван, я его не подняла. Сижу, смотрю в сторону окна.

— Нет, нет, нет...

Шепчу, губы не слушаются. Яркость экрана режет глаза, я убавила на минимум, чтобы не видно было снаружи. Посмотрела в ту сторону — никого. Только дождь. Только мокрое стекло и отражение гостиной. Выдохнула.

Потом слева, со стороны стеклянной двери в сад, мелькнула тень.

Высокая. Чёрная. Прямо за стеклом. Я не успела рассмотреть — она пропала. Но сердце уже не успокоилось, колотилось где-то в животе, в груди, в горле.

— Блять, блять, блять...

Окно от пола до потолка. Вся стена прозрачная. Я как в аквариуме. Сижу на белом диване, на белой коже, в тёмной кофте, и если там кто-то есть — он видит меня всю.

Я щас сдохну. Правда.

Встала на ватных ногах, подошла к стеклу сбоку, не прямо, а так, чтобы меня не было видно. Высунула голову, как черепаха. В саду темно, дождь стеной, фонари не горят — может, отключили, может, перегорели. Но силуэт я увидела. Чёткий, чёрный, у самого стекла.

Я быстро нажала на телефоне кнопку — раз, два. Сфоткала. Вспышка полыхнула на секунду, осветила сад и фигуру. Потом я не стала смотреть. Развернулась и побежала.

По лестнице, через ступеньку, чуть не упала. Влетела в комнату, захлопнула дверь, задвинула щеколду — хлипкая, но хоть что-то. Села на пол у кровати, обхватила колени, дрожу.

Набрала в чат:

Аннабель: девочки
Аннабель: кто-то был за окном
Аннабель: я сфоткала
Аннабель: Я не знаю, кто он..наверно, силуэт стоял и смотрел, потом я побежала и закрылась.
Аннабель: я боюсь

Джулия: что значит кто-то был за окном? ты его видела?

Лучия: Аннабель, не пугай так. какой силуэт? может, тебе показалось?

Джулия: скинь фото. сейчас же.

Аннабель: скинула.

Лучия: бля. это кто? это не тень от дерева.

Джулия: там кто-то стоит. реально. ты дома одна? отец где?

Аннабель: они спят.
Лучия: звони в полицию.
Аннабель: не могу. если они узнают... потом. я не могу сейчас.
Лучия: тогда выходи к нам? мы приедем.

Аннабель: не выйду. я закрылась. он с другой стороны был. у стеклянной двери.

Джулия: смотри, может, он ушёл.

Лучия: позвони нам. видео. сейчас.

Телефон зажужжал, экран вспыхнул — видеозвонок от Лучии. Я приняла, прижала к уху, хотя они хотели видеть, но я не могла включить свет. Сидела в темноте, светился только экран, подсвечивал моё лицо снизу, как в фильме ужасов. Я говорила шёпотом, почти без звука — хорошо, что дождь шёл, барабанил по крыше, по стеклу, заполнял тишину, не давал ей стать мёртвой и звенящей. Без дождя меня бы услышали за стеной.

— Я не знаю, кто это, — шепчу, смотрю на Лучию и Джулию в маленьких окошках. — Он стоял и смотрел. Я сфоткала. Потом побежала. Я закрылась. Дверь задвинула, но она хлипкая.

— Ты одна? — спрашивает Лучия.

— Да. Родители спят. Они... — замолкаю. Не говорю про то, что слышала в спальне. Не говорю про подушку, про труп, про продажу. Потом. Если буду жива. А то сейчас вызовут полицию, приедут, начнут спрашивать, а я не выдержу и расскажу всё — и про зажигалку, и про нож, и про подслушанное.

— Что они? — не отстаёт Лучия.

— Ничего, — вру. — Спите. Я сама.

— Ты не сама, мы с тобой, — Джулия. — Включи свет.

— Не могу. Он увидит, что я здесь. В той комнате, где я сидела, там окно от пола до потолка. Вся стена стеклянная. Я как в аквариуме.

— Бля, — Лучия. — Задерни шторы.

— Нечем. Там нет штор. Только голое стекло. Я побежала наверх. Здесь есть шторы. Плотные.

— Задерни и жди нас, — Джулия. — Мы выезжаем. Через полчаса будем.

— Нет. Не надо. Если он там, он вас увидит. Или родителей разбудит.

Каспер заскулил — тонко, жалобно, из-под бинтов. Я обернулась.

— Тихо, Кас, — зашипела. — Лежи. Не смей вставать. Тише. Услышат.

Пёс замолчал, только дышал тяжело, и я слышала его дыхание через комнату.

Я встала, подошла к окну, выглянула из-за края шторы. Никого. Только дождь. Мокрый асфальт внизу, лужа, рябь от капель. Фонари не горят. Темно.

— Никого, — говорю в телефон. — Вроде.

— Сходи проверь дверь внизу, — Лучия.

— Нет, блять, не сойду. Я тут. Я не пойду туда. Не заставляйте.

— Ладно, ладно, не ходи.

И тут — свет. В моё окно. Снизу. Кто-то включил фонарь или фару, или просто луч прожектора, и он ударил прямо в стекло, ослепил, залил всю комнату белым.

Я почти закричала, ойкнула, плюхнулась на пол быстро-быстро, села спиной к стене, сползла вниз, чтобы не было видно из окна. Телефон выпал, я подхватила его, навела наверх, чтобы Лучия и Джулия смотрели через мой экран.

— Что там? — шепчу. — Вы видите? Вы мне скажите. Не могу смотреть. Если я сейчас посмотрю, я сдохну. Заживо. Прям тут.

— Я вижу только потолок, — Лучия. — Наведи ниже.

— Не могу. Я боюсь.

— Аннабель, наведи. Мы смотрим. Если там кто-то — мы увидим.

Я еле выглянула. Сначала пальцы, потом край телефона, потом глаз. Никого. Свет погас. Тишина. Только дождь.

Я рванула к окну, задернула шторы, плотные, старые, которые висели ещё с моего детства — тяжёлая ткань, пахнет пылью. Села на пол возле окна, прижала колени к груди, обхватила их руками. Телефон зажала между ухом и плечом, чтобы слышать их дыхание.

— Задернула, — говорю. — Сижу.

— Видишь что-нибудь? — Джулия.

— Нет. Только шторы.

— Молодец, — Лучия. — Сиди. Мы с тобой. Не отключайся.

— Не отключусь. — Я смотрю в потолок, слушаю дождь и их дыхание в телефоне. Каспер затих. В доме ни звука.

— Ты как? — Джулия тихо.

— Жива.

Не знаю, правда ли.