Крах непорочности.Оковы тьмы

Пробуждение наступило от резкого, колючего холода, хлынувшего в комнату вместе с лязгом отодвигаемых железных засовов.

Тяжелые портьеры были рывком раздвинуты, и серый, пропитанный дождем свет ворвался внутрь, обнажая каждую трещину на каменных стенах и каждое пятно на смятых простынях, на которых я еще недавно пыталась спрятаться от реальности.

Орион стоял у окна, его высокая фигура казалась угольно-черным провалом на фоне мутного неба; он уже был одет в свежую рубашку, ослепительная белизна которой невыносимо слепила мне глаза, а его пальцы неторопливо возились с запонками, заставляя металл издавать сухой, раздражающий щелчок.

— Два дня истекли быстрее, чем ты успела привыкнуть к запаху этой комнаты, птичка, — произнес он, не оборачиваясь ко мне, и его голос, лишенный ночной хрипоты, резал тишину подобно бритве, холодно и буднично, заставляя меня невольно сжаться. — Твой пес уже может ковылять, если вколоть ему достаточно дряни, чтобы он не скулил от каждого шага, а машина ждет у ворот, чтобы доставить тебя обратно в тот ад, который ты по какому-то недоразумению называешь домом.

Он наконец повернулся, и в его движении сквозила та самая хищная грация, которая никогда не обещала мне безопасности, даже когда он предлагал призрачную свободу. Подойдя к кровати, Орион бросил на изножье ворох чистой одежды — шелк и шерсть, явно купленные только что, все еще пахнущие магазинной новизной и чем-то неуловимо тревожным, от чего у меня запершило в горле.

Его взгляд медленно, с почти физически ощутимым весом, прошелся по моим обнаженным плечам, задерживаясь на багровых отметинах, оставленных им ночью, прежде чем он бесцеремонно ухватился за край одеяла и сорвал его с меня, выставляя мое тело на холодный воздух.

— Одевайся, — скомандовал он, и его рука лениво потянулась к тумбочке, где лежал складной нож с рукоятью из кости; он начал медленно вертеть его в пальцах, заставляя лезвие вспыхивать в скудном свете, пока я пыталась прикрыть наготу дрожащими руками.

— Я обещал, что твой отец больше не поднимет на тебя руку, и я держу слово, хотя методы моего «воспитания» вряд ли пришлись бы по вкусу его лечащему врачу, если бы тот нашел в нем достаточно целых костей, чтобы составить отчет.

Орион подошел вплотную, заставляя меня буквально вжаться в матрас, и наклонился так низко, что его дыхание коснулось моих губ, но на этот раз в нем не было даже тени нежности — только ледяная, концентрированная угроза.

Он прижал лезвие ножа к моей щеке, не надавливая до крови, но заставляя меня чувствовать острый край металла, а его свободная рука жестко обхватила мое горло, большой палец надавил прямо на кадык, пресекая любую мою попытку возразить или хотя бы вздохнуть.

—Оливер сейчас напоминает кусок сырого мяса, который бросили на камни, и я позаботился о том, чтобы каждый раз, когда он захочет просто посмотреть в твою сторону, его колени подкашивались от фантомной боли моих ударов, — он выдал короткий, сухой смешок, от которого у меня поползли мурашки по позвоночнику, и кончик ножа медленно прочертил линию вниз по моей коже, к самой ключице.

— Я выбил ему зубы его же собственной тростью, птичка, и я сделал это медленно, наслаждаясь тем, как его гонор вытекает вместе с розовой пеной на ковер, так что теперь он будет очень тихим и очень послушным отцом, пока я позволяю ему дышать.

Он резко отпустил меня, убирая нож в карман, и отошел к дверям, где уже стоял водитель с пустым, ничего не выражающим лицом, словно он был лишь частью этой мрачной мебели.

— Если я узнаю, что ты хоть раз надела закрытое платье, чтобы спрятать то, что я вчера клеймил своим языком, я вернусь и заберу тебя уже не на два дня, а до конца твоей недолгой жизни, — он бросил через плечо последний взгляд, в котором безумство мешалось с абсолютной властью, будто не оставляя мне шанса на спасение.

— А теперь пошла вон, пока я не передумал и не решил, что твоему отцу будет полезнее увидеть твой труп, чем твое возвращение.

Он вышел, не дожидаясь моего ответа, и звук его шагов, отдающийся гулким эхом от каменных полов, постепенно затихал, оставляя меня одну в этой ледяной комнате.

Я заставила себя сесть, превозмогая тошноту и слабость в мышцах, и мои ноги коснулись холодного пола, когда я наконец встала, пошатываясь от резкого прилива крови к голове.

Я не притронулась к принесенной одежде сразу — вместо этого я на коленях подползла к лежаку, где лежал Каспер, все еще в тяжелом забытьи, и начала осторожно трясти его за плечо, шепча его имя в забинтованное ухо.

— Каспер, маленький мой, просыпайся, нам нужно уходить, — я гладила его по морде, чувствуя, как его нос слабо дергается в ответ на мое прикосновение. — Пожалуйста, дружок, вставай, мы едем домой, если это место еще можно так назвать.

Пес открыл затуманенные глаза и издал тихий, утробный звук, пытаясь опереться на передние лапы, пока я поддерживала его за корпус, чувствуя, как он дрожит от слабости и лекарств.

Я помогала ему подняться, глотая слезы и стараясь не смотреть на дверь, за которой скрылся мой мучитель, понимая, что каждая секунда промедления здесь подобна добровольному возвращению в петлю.

Я с трудом оторвала свое измученное тело от холодного пола и, собрав остатки сил, подхватила Каспера на руки, чувствуя, как его тяжесть заставляет мои колени мелко дрожать, а мышцы спины — протестующе ныть.

Он был тяжелым, обмякшим от лекарств, и его бинты пахли чем-то едким и медицинским, что вперемешку с запахом его шерсти создавало удушливый коктейль, забивающий мне легкие.

Я осторожно похлопала его по забинтованной спинке, чувствуя под ладонью его рваное, частое дыхание, и прижала его морду к своему плечу, стараясь не задеть поврежденные места.

Мой взгляд упал на тумбочку, где среди пустых стаканов и пыли лежал шприц, оставленный Орионом — его последний «подарок», призванный поставить собаку на ноги ровно на столько, чтобы мы могли покинуть это место.

Дрожащими пальцами я схватила холодный пластик, чувствуя, как внутри меня все переворачивается от осознания, что я снова подчиняюсь его сценарию, и вогнала иглу в бедро пса, стараясь действовать быстро и аккуратно.

Каспер лишь слабо дернулся, издав едва слышный всхлип, и я снова прижала его к себе, шепча бессвязные извинения в его висячее ухо, пока препарат медленно растекался по его венам.

Спустя пять бесконечных минут, когда я почувствовала, что мышцы пса окрепли, а его взгляд стал чуть более осмысленным, мы наконец вышли из комнаты, оставляя за спиной этот душный кокон из боли и ненормальной близости.

Ориона нигде не было — он исчез, как призрак, оставив после себя лишь гнетущую тишину, которая теперь казалась громче любого крика. В коридоре нас встретил высокий охранник с каменным, лишенным всяких эмоций лицом; он молча указал мне направление рукой, и я прошла мимо него, чувствуя себя грязной под его взглядом.

На улице туман кутал мир в серый саван, скрывая очертания зданий и превращая редкие фонари в размытые желтые пятна. Черный автомобиль уже ждал у самого порога, урча двигателем.

Я сначала осторожно поставила Каспера на заднее сиденье, придерживая его за корпус, пока он не нашел опору, а затем села сама, чувствуя, как холодная кожа обивки обжигает мои бедра через тонкую ткань одежды.

Водитель, чьего лица я так и не увидела, молча включил передачу, и машина плавно тронулась с места, шурша шинами по влажному гравию, унося нас прочь от этого места, ставшего для меня одновременно и тюрьмой, и убежищем.

Я до боли вжалась в сиденье и уставилась в окно, глядя, как мимо проносятся темные силуэты домов и голые ветви деревьев, сливаясь в одну бесконечную серую полосу.

Мои пальцы судорожно сжимали лапу Каспера, пока я пыталась осознать, что теперь я возвращаюсь в другой ад — туда, где меня ждал «наказанный» отец и дом, который перестал быть моим в ту самую секунду, когда Орион впервые произнес мое имя.

***

Автомобиль плавно затормозил у высоких кованых ворот особняка, издавая едва слышный шорох шин по мокрому асфальту, блестящему от недавнего дождя.

Стоило мне выбраться из теплого кожаного салона на улицу, густой, влажный воздух немедленно облепил кожу, волоча за собой измученное тело Каспера, чьи перебинтованные лапы неуверенно заскользили по каменной плитке тротуара.

Я подняла голову к массивной будке охраны, рефлекторно ожидая увидеть там привычный грузный силуэт старого Джованни, но вместо него за тонированным стеклом маячили совершенно другие фигуры.

Двое высоких мужчин в идеально скроенных черных костюмах, с холодными, лишенными всяких эмоций лицами профессиональных наемников, сверлили меня цепкими, оценивающими взглядами. Я замерла на месте, судорожно вцепившись ледяными пальцами в подол своей новой куртки, подаренной им, и напряглась в ожидании оклика или преграды.

Но один из охранников лишь едва заметно кивнул, его рука легла на панель управления, и тяжелые металлические створки начали медленно, с утробным механическим гулом расползаться в стороны, беспрепятственно открывая проход.

Они не спрашивали имен; они уже точно знали, чья именно собственность сейчас переступает порог, доказывая тем самым, что мой родной дом больше не принадлежит нашей семье, окончательно превратившись в еще одну контролируемую территорию ориона.

Я пересекла внутренний двор, и с усилием толкнула тяжелую входную дверь. Просторный холл встретил меня не привычным укладом богатого жилища, а странной пустотой, Воздух здесь всегда был пропитан терпким ароматом старого дубового паркета, густым дымом кубинских сигар отца и цветочным парфюмом матери, но сейчас этот исторический слой исчез без следа.

Пространство было очищено до самого основания, наполняясь едкими химическими испарениями отбеливателя, свежего синтетического воска и едва уловимыми нотками медикаментов, призванными скрыть медный смрад вчерашнего хаоса.

Склонившись над Каспером, я подхватила его на руки, полностью игнорируя протестующую боль в собственных избитых предплечьях и тянущее, саднящее ощущение в ожоге, надежно скрытом под плотной тканью рукава.

— Тяжелый... — вырвалось у меня сквозь стиснутые челюсти, пока я перехватывала его обмякшее тело поудобнее, стараясь ни в коем случае не задеть кровоточащие сквозь белоснежные бинты свежие швы.

Пес издал тонкий, прерывистый звук, утыкаясь горячим влажным носом мне в ключицу, и мы медленно начали долгий подъем по широкой мраморной лестнице.

Преодолев холодные ступени с дрожащими от физической слабости коленями, я наконец добралась до своей спальни, где осторожно опустила собаку на пушистый ворс ковра.

Подойдя к белому встроенному мини-шкафчику в углу комнаты, я с силой потянула за глянцевую ручку; дверца мягко подалась, открывая ровные ряды полок с запасами.

Достав увесистый фольгированный пакет со специализированным кормом, я щедро насыпала коричневые гранулы в его любимую керамическую миску, причем громкий звук падающих кусочков заставил уши пса слегка дернуться в сторону источника шума.

Следом я включила автоматическую поилку — небольшую пластиковую конструкцию в виде фонтанчика, где вода непрерывно циркулировала, позволяя собаке ловить журчащие струи языком.

Каспер попытался встать самостоятельно, но его перебинтованные лапы предательски разъехались по ковру; мне пришлось опуститься рядом с ним на колени, обхватить его за ребра и медленно пододвинуть прямо к поддону, жестко фиксируя его вес, пока он не начал жадно и громко лакать.

Я провела ладонью по его здоровому уху, задерживая пальцы на короткой шерсти, и, окончательно убедившись, что он способен держаться без посторонней помощи, тяжело поднялась на ноги.

Оставив пса отдыхать в безопасности спальни, я вышла обратно в коридор,чтоб осмотреть масштабы произошедшего. Я медленно двигалась по галерее второго этажа, скользя кончиками пальцев по рельефным шелковым обоям, пытаясь найти хоть один пропущенный изъян или пятно.

Спустившись в парадную столовую, я обнаружила, что длинный обеденный стол был натерт до неестественного зеркального блеска. Тяжелые бархатные портьеры, на которых еще вчера отчетливо виднелись темные пятна, были полностью заменены на новые, отличающиеся лишь чуть более глубоким оттенком бордового.

Хрустальная люстра над головой сияла абсолютной чистотой, каждый ее стеклянный подвес был тщательно отполирован, не оставив ни единого свидетельства недавней бойни.

Эта наведенная идеальность доказывала, что для Ориона попросту не существует границ, законов или препятствий, способных ограничить его потребность контролировать каждый аспект моей реальности.

Мои шаги постепенно замедлились, когда я приблизилась к массивным дубовым дверям отцовского кабинета, из-за которых теперь доносился мерный, монотонный писк медицинских мониторов.

Холодная медная ручка обожгла ладонь; я всем весом надавила на нее, толкая тяжелую створку внутрь затемненной комнаты, где густо пахло кварцем, спиртом и разлагающейся плотью.

Возле огромного окна, отвернувшись к рабочему столу, суетилась незнакомая сиделка в накрахмаленной белой униформе, перебирая стеклянные ампулы на металлическом подносе, звенящие при каждом ее торопливом движении.

А в самом центре комнаты, на громоздкой функциональной кровати, плотно окруженной металлическими штативами с капельницами, находилось то, что осталось от моего отца..

Лицо моего отца представляло собой гротескную, деформированную маску из вздутой, багрово-черной плоти, туго стянутой широкими повязками; его нижняя челюсть была жестко зафиксирована массивными титановыми скобами, прошивающими десны, исключая любую возможность разомкнуть губы.

Правая рука, тяжесть которой я так часто чувствовала на своих щеках с самого раннего детства, теперь покоилась на возвышении в сложной металлической конструкции аппарата Илизарова, насквозь пронизанная длинными стальными спицами, удерживающими в правильном положении раскрошенные в пыль кости.

Под прозрачным пластиком кислородной маски скапливался мутный конденсат от его прерывистого, хрипящего дыхания, булькающего где-то глубоко в поврежденных легких.

Услышав резкий скрип дверных петель, он медленно, с видимым колоссальным физическим усилием скосил в мою сторону единственный не заплывший кровью глаз. При виде моей фигуры его зрачок лихорадочно расширился, здоровая левая рука судорожно вцепилась в край простыни, сминая белую больничную ткань скрюченными побелевшими пальцами, а монитор жизнеобеспечения резко ускорил свой писк, выдавая бешеный ритм его заходящегося сердца.

Он больше не был властным диктатором этого дома; он стал лишь наглядным пособием первобытной жестокости, гниющим трофеем, оставленным в собственной постели в качестве вечного назидания всем, кто посмеет ко мне прикоснуться.

Тяжелый, запах пропитанный антисептиком кабинета заполнил мои легкие, когда я медленно, почти на цыпочках, преодолевала расстояние от дубовой двери до изножья массивной кровати.

Полумрак комнаты прорезали лишь холодные, немигающие огни медицинских мониторов, Я судорожно сглотнула, чувствуя, как в горле встает сухой, колючий ком, мешающий сделать нормальный вдох, пока мои глаза жадно и с ужасом фиксировали каждую деталь этого физического краха.

Человек, который годами внушал мне трепет одним лишь движением брови, теперь лежал передо мной безвольной грудой переломанных костей и разорванной плоти, окутанный сетью прозрачных трубок, по которым мерно пульсировала жизнь, больше ему не принадлежащая.

Его единственный открытый глаз, налитый густой, темной кровью, лихорадочно метался из стороны в сторону, пока не замер на моем лице, и в этом застывшем зрачке я прочитала не гнев, а животный ужас, который обычно испытывает загнанная в угол добыча перед последним ударом.

Я подошла еще ближе, так что край простыни коснулся моих колен, Мои руки сами собой сцепились в замок перед животом, пальцы до белизны впились в кожу, когда я наклонилась чуть ниже, стараясь не смотреть на стальные спицы, пронзающие его изуродованное предплечье.

— Папа... — мой шепот прозвучал в стерильной тишине комнаты как оглушительный треск ломающегося льда, и я увидела, как его веко судорожно дернулось, а пальцы левой руки впились в ткань одеяла. — Прости меня, папа... я никогда... я не хотела, чтобы все это произошло именно так.

Я замолчала на мгновение, вслушиваясь в механическое шипение аппарата искусственного дыхания, которое ритмично раздувало его грудную клетку, имитируя жизнь там, где осталась лишь агония.

Моя ладонь потянулась к его неподвижной руке, но я замерла в сантиметре от бинтов, боясь, что даже самое легкое прикосновение причинит ему невыносимую боль или, что было еще страшнее, вызовет у него новый приступ той судорожной дрожи, которая сейчас сотрясала его плечи.

— Я не хочу тебя беспокоить, честно... я просто пришла сказать, что я вернулась, — я произнесла эти слова так тихо, что они едва ли могли долететь до его затуманенного сознания, но его монитор тут же отозвался учащенным, паническим писком. — Спи, папа... теперь здесь будет очень тихо.

Я смотрела на него еще несколько долгих, тягучих минут, впитывая в себя это зрелище абсолютного поражения человека, который считал себя богом в этом доме, пока ему не доказали обратное.

Его взгляд, полный бессильной мольбы и нескрываемого отвращения к собственной немощи, преследовал меня, когда я начала медленно отступать к выходу, не поворачиваясь к нему спиной, словно боясь, что этот «призрак» может восстать из своего медицинского кокона.

Когда я наконец оказалась за пределами кабинета и тяжелая створка двери с глухим, окончательным стуком встала на место, коридор показался мне бесконечным тоннелем, заполненным холодным, безжизненным светом.

Я прислонилась спиной к прохладным обоям, чувствуя, как по стене передается едва заметная вибрация дома, и в этот момент мои щеки обожгло нечто влажное и горячее.

Слезы потекли сами собой, частыми, крупными каплями, они катились по подбородку и исчезали в воротнике моей новой одежды, оставляя после себя соленый привкус на губах.

Я не знала, почему я плачу: была ли это скорбь по тому отцу, которого я когда-то знала, или это была горькая, удушающая жалость к самой себе.. А может быть, это был ужас перед тем фактом, что Орион действительно выполнил свое обещание, превратив мою свободу в кладбище, где единственным выжившим был он сам.

Я вытирала лицо тыльной стороной ладони, но слезы продолжали падать, размывая очертания коридора, пока я медленно брела в сторону своей комнаты, где в тишине и покое ждал меня единственный верный союзник и друг,израненный пес, который понимал цену этой тишины гораздо лучше, чем любой человек в этом проклятом особняке.

Я зашла в свою спальню, где Каспер уже дремал, уложив морду на свои передние лапы, и опустилась на кровать, чувствуя, как усталость наваливается на меня неподъемным свинцовым пластом, лишая возможности даже просто закрыть глаза.

Весь дом теперь ощущался как огромный склеп, вычищенный до блеска, где под слоями свежего лака и краски все еще пульсировала тьма, оставленная Орионом, и я понимала, что эта чистота — лишь временная маскировка перед тем, как он решит вернуться и окончательно забрать то, что по его мнению, всегда принадлежало ему по праву силы.

***

Коридор, ведущий к покоям матери, казался бесконечной галереей, где каждый шаг отдавался в висках глухим, размеренным стуком, словно метроном отсчитывал последние секунды моего призрачного спокойствия.

Стены, выкрашенные в пастельные тона, в сумерках этого проклятого дня приобрели мертвенно-бледный, почти землистый оттенок, а тяжелые рамы картин, мимо которых я проходила, скалились золоченой резьбой, напоминая хищные пасти неведомых чудовищ.

Запах хлорки и стерильности, так тщательно наведенный людьми Ориона в холле, здесь постепенно уступал место приторному аромату лилий и дорогого пудрового парфюма, который мать изливала на себя литрами, пытаясь заглушить вонь разлагающегося благополучия нашей семьи.

Я остановилась перед массивной дверью, обтянутой кремовой кожей, и на мгновение замерла, глядя на свою дрожащую руку, прежде чем толкнуть створку и шагнуть в пространство, пропитанное истерией и застарелым хмелем.

Мать стояла у высокого окна, занавешенного тяжелым шелком, и ее силуэт в полумраке казался изломанным, лишенным той привычной грации, которую она оттачивала десятилетиями перед зеркалами неаполитанских салонов.

Услышав скрип петель, она резко обернулась, и я увидела ее лицо — маску из размазанной туши, осевшей пудры и безумного блеска в расширенных зрачках, отражающих лишь крах ее упорядоченного мира.

Она не произнесла ни слова, лишь сорвалась с места, преодолевая расстояние между нами в несколько стремительных, неровных шагов, и ее пальцы, увенчанные острыми безупречными ногтями, с силой впились в мои плечи.

Она рванула меня на себя, заставляя вздрогнуть от резкой боли в суставах, и начала исступленно трясти, так что моя голова бессильно моталась из стороны в сторону, а перед глазами расплывались багровые пятна.

— Ты пришла? Ты все-таки явилась сюда, ты, проклятая сука! — ее голос сорвался на визг, пробивающий барабанные перепонки и заставляющий воздух в комнате вибрировать от концентрированной ненависти.

—Посмотри на меня! Посмотри на то, что ты сделала с этим домом, ты, дьявольская, грязная мразь, из-за которой твой отец превратился в овощ, пускающий слюни в простыни!

Она снова дернула меня, встряхивая так сильно, что я едва удержалась на ногах, чувствуя, как ее горячее, пахнущее крепким вином и горечью дыхание обжигает мое лицо.

Ее губы, перекошенные в гримасе отвращения, извергали слова, которые больше походили на ядовитые плевки, лишая меня всякой надежды на сострадание в этих стенах.

— Ты ходячая порча, Аннабель, ты дряхлая девка, которую нужно было утопить в корыте еще до того, как ты открыла свои невинные глазки! — кричала она, и капли ее слюны летели мне в лицо, смешиваясь с моими недавними слезами.

— Какая же ты тварь, какая мерзкая, никчемная проститутка! Ты думаешь, ты особенная? Ты думаешь, этот ублюдок выбрал тебя за твою чистоту? Да ты для него кусок мяса, вонючая очередная дырка, в которую он сливает свою ярость, и ты заслужила каждый удар, каждую каплю позора, которую он на тебя излил!

—Из-за твоей похоти, из-за твоей проклятой красоты наш род смешали с дерьмом, и теперь я должна ходить по дому, который воняет трупами твоих ебарей!

Она на мгновение отпустила мое правое плечо, чтобы наотмашь ударить меня по щеке, и звук пощечины показался мне оглушительным выстрелом в этой замкнутой комнате; голова дернулась вправо, а во рту мгновенно разлился солоноватый вкус крови из прикушенной губы.

Мать не остановилась, она снова вцепилась в меня, ее лицо приблизилось настолько, что я видела каждую сеточку лопнувших капилляров в ее глазах, горевших холодным огнем безумия.

— Мы выдадим тебя замуж, слышишь меня? — прошипела она, переходя на зловещий, клокочущий шепот, который пугал меня гораздо сильнее ее крика. — Мы отдадим тебя первому же старику, который согласится взять в дом эту меченую девку, мы продадим тебя в самый грязный бордель Марокко, если потребуется, лишь бы очистить этот дом от твоего присутствия! Ты грязное клеймо на нашей фамилии, ты — безмозглая, которая сосет кровь из собственного отца!

—Лучше бы я вытравила тебя из чрева, лучше бы я продала тебя цыганам на органы, чем дожила до дня, когда ты вернешься сюда в шмотках своего насильника и будешь сметь смотреть мне в глаза! - Она оттолкнула меня от себя с такой силой, что я отлетела к стене, больно ударившись лопатками о твердую поверхность, и сползла вниз, чувствуя, как ожог на руке пульсирует в такт моему заходящемуся сердцу.

Мать стояла посреди комнаты, тяжело дыша, ее руки судорожно сжимались и разжимались, словно она все еще чувствовала мою кожу под своими пальцами, а на ее губах играла странная, пугающая улыбка торжествующего палача.

— Ты больше не дочь в этом доме, — бросила она, отворачиваясь к окну и снова превращаясь в холодный, безжизненный силуэт. — Ты — товар, который мы сбудем с рук при первой же возможности, чтобы хоть как-то оплатить счета за твой позор. Убирайся к своему псу, Аннабель, и молись, чтобы Орион убил тебя раньше, чем я успею решить, кому именно тебя продать.

Я не ушла. Будто мои ступни словно приросли к ледяному паркету, Тяжелые шелковые портьеры в комнате матери, пропитанные пылью и запахом удушливого антисептика, едва колыхались от сквозняка, создавая тени, похожие на извивающихся змей.

Я стояла перед ней, скованная собственной немощью, и горячие, соленые капли слез непрерывным потоком катились по моим щекам, размывая контуры реальности и превращая лицо матери в гротескное, плывущее пятно.

Воздух в спальне стал настолько плотным от накопившейся ненависти и паров крепкого алкоголя, что каждый вдох давался мне с хрипом, царапая горло, словно я глотала битое стекло.

— Мама... — мой голос надломился, превратившись в жалкий, едва слышный сип, который мгновенно поглотило безмолвие этой роскошной клетки. — Мама, умоляю, прости меня... пожалуйста.

Я сделала один неуверенный шаг вперед, сокращая дистанцию, которая сейчас казалась шире любого океана. Ткань моего нового платья, выбранного Орионом, шуршала так громко, что этот звук казался мне оглушительным обвинительным приговором в стерильной тишине комнаты.

— Пожалуйста, мама... ты же моя мама, почему ты так со мной? — я шептала эти слова, давясь рыданиями, которые обжигали грудную клетку изнутри, не давая легким расправиться. — Пойми же, я не виновата... я не хотела этого. Он сам... он ворвался в нашу жизнь и разрушил все, к чему прикасался. Он чуть не убил Каспера, мама, он почти растерзал его на моих глазах!

Мои руки, покрытые мелкими ссадинами и невидимыми следами прикосновений монстра, судорожно потянулись к ее тонким, унизанным фамильными кольцами пальцам.

Я хотела просто коснуться ее кожи, почувствовать хоть каплю того тепла, которое, как мне казалось, должно было остаться в женщине, подарившей мне жизнь. Но стоило моим пальцам лишь на миллиметр приблизиться к ее руке, как мать резко, с каким-то животным остервенением отпрянула назад, совершая такое стремительное движение, что воздух свистнул между нами.

Ее рука взметнулась вверх, словно она защищалась от прикосновения прокаженной, и ее взгляд, холодный и острый, как лезвие стилета, впился в мое лицо, лишая меня последних крох воли.

— Не смей... — прошипела она, и это слово прозвучало как смертный приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию. — Не смей тянуть ко мне свои грязные лапы, которыми ты ласкала этого дьявола. Твой Каспер... эта плешивая, вонючая тварь... лучше бы его пристрелили на том самом месте, где он скулил! Эта бесполезная шавка корень всех наших бед, такая же никчемная и гнилая, как и ты сама. Будь он проклят вместе со всеми своими...

— ЗАКРОЙ РОТ! — мой крик, рожденный в самой глубине измученного нутра, разорвал пространство комнаты, перекрывая ее ледяную тираду. — Закрой свой рот про Каспера!

Я задыхалась от рыданий, пелена слез окончательно лишила меня зрения, превращая мир в хаос из красок и боли, но я продолжала кричать, выплескивая всю ту ярость, которую копила в себе долгие дни. Мое тело сотрясалось в конвульсиях, когда я сделала еще один шаг навстречу женщине, которую когда-то считала своей единственной поддержки и безопасности.

— Он не при чем! Каспер единственный, кто не предал меня! Он спасал меня, пока ты пряталась здесь за своими бутылками и шелками! Он рисковал жизнью, пока ты продавала меня по кусочкам своему страху! Не смей говорить о нем так, ты... ты не имеешь права!

Моя фраза оборвалась резким, хлестким ударом. Звук пощечины прозвучал как выстрел в упор, эхо которого еще долго металось между лепными карнизами потолка.

Моя голова мотнулась в сторону с такой силой, что в шейных позвонках что-то болезненно хрустнуло, а в глазах на мгновение вспыхнули тысячи ослепительных искр, сменяясь глубокой, пульсирующей чернотой. Жар мгновенно разлился по всей левой стороне лица, кожа натянулась, а во рту стало горячо и солоно от крови, хлынувшей из разбитой десны.

— Как ты смеешь... — голос матери опустился до едва различимого, инфернального шепота, от которого по моей спине побежал ледяной пот. — Как ты, ничтожная подстилка, смеешь повышать голос в моем присутствии? Ты ошибка, выкидыш судьбы, которую я имела несчастье произвести на свет!

Она снова шагнула ко мне, и ее лицо, искаженное гримасой такого запредельного отвращения, какое испытывают лишь при виде гниющей падали, оказалось в сантиметрах от моего.

Ее пальцы снова впились в мои плечи, но на этот раз она не просто трясла меня — она вдавливала свои ногти в мою плоть сквозь ткань платья, стремясь оставить на мне свои собственные клейма ненависти.

— Ты думаешь, твой крик что-то изменит? Ты думаешь, кому-то есть дело до твоих страданий? — она выплевывала слова мне в лицо, и каждое из них было пропитано ядом, разъедающим саму душу. — Ты мусор, Аннабель. Гнилая, порочная девка, которая упивается своим позором. Ты — шлюха, которая вернулась в дом своего отца, пахнущая чужим семенем и кровью тех, кого этот ублюдок прирезал ради твоей минутной прихоти!

—Из-за тебя твой отец теперь кусок мяса в капельницах, из-за тебя я должна терпеть присутствие этих горилл в черных костюмах! Ничтожное проклятие.

Она снова замахнулась, и на этот раз удар пришелся мне в челюсть, заставив мои зубы клацнуть друг о друга с такой силой, что боль прошила череп до самого основания. Я пошатнулась, не в силах больше удерживать равновесие, и рухнула на колени у ее ног, хватая ртом воздух, который теперь пах только кровью и поражением.

— Выдам тебя за самого грязного, самого омерзительного выродка из тех, что еще остались в этом городе, — мать склонилась надо мной, и ее волосы, выбившиеся из безупречной прически, касались моего лба. — Я продам тебя тем, кто оценит твое умение раздвигать ноги перед убийцами. Ты будешь вымаливать у меня смерть, Аннабель, но я заставлю тебя жить и захлебываться своим ничтожеством каждую секунду, пока я не решу, что твой долг перед семьей выплачен сполна. Посмотри на себя... жалкое зрелище. Кусок свиньи. Лучше бы я раздавила твой череп в колыбели, чем позволила тебе вырасти в это... в это посмешище.

Она брезгливо оттолкнула меня носком своего туфля, обутого в дорогую замшу, и я повалилась на бок, чувствуя, как холодный паркет впитывает мои слезы и кровь. Мать отошла к туалетному столику, ее движения снова стали медленными и величавыми, словно она только что совершила скучный, но необходимый ритуал очищения.

Она взяла хрустальный флакон духов и с невозмутимым видом распылила вокруг себя облако аромата, полностью игнорируя мое присутствие на полу своей комнаты

Я лежала неподвижно, глядя на ее удаляющуюся спину через пелену боли и отчаяния, и понимала, что Орион не просто сломал мою жизнь — он вырвал сердце у этого дома, оставив на его месте лишь зияющую, смердящую дыру, которую моя собственная мать теперь пыталась завалить моими костями.

В ушах все еще стоял звон от удара, а перед глазами плыл образ Каспера, единственного существа в этой вселенной, которое все еще любило меня без условий и ценников, и этот образ был единственной нитью, удерживающей меня от того, чтобы окончательно раствориться в этой тьме.

Кровь из разбитой губы, теплая и густая, стекала по подбородку, пачкая белый ворс дорогого ковра, а в ушах всё еще стоял гулкий, вибрирующий звон от её ударов. Воздух в комнате, пропитанный до тошноты запахом лилий и терпким, обжигающим ароматом джина, казался мне липким киселём, который невозможно было протолкнуть в легкие.

Я подняла голову, глядя на её удаляющуюся спину — прямую, безупречную, словно высеченную из того же мрамора, что и лестницы в нашем доме, — и тихий, надорванный хрип вырвался из моей груди.

— Мама... — мой голос был похож на шелест сухой листвы под ногами палача, он дрожал и рассыпался, не в силах выдержать тяжести моего отчаяния. — Мама, почему... почему ты так со мной?

Я поползла к ней, не обращая внимания на боль в коленях, которые сдирались о жесткие ворсинки ковра, и мои пальцы, испачканные в собственной крови, судорожно вцепились в тяжелый подол её шелкового халата.

Ткань, холодная и скользкая, словно чешуя змеи, выскользнула из моих рук, но я снова попыталась поймать её, захлебываясь слезами, которые теперь застилали мир серой, непроницаемой пеленой.

— Где же твоя любовь, мама? Где та поддержка, которую ты обещала мне, когда я была маленькой и боялась темноты? — я шептала эти слова, и каждое из них ощущалось как раскаленное клеймо на моем языке.

— Сейчас темнота пришла за мной в облике живого человека, она разорвала меня на части, она выжгла во мне всё живое... Почему ты не защищаешь меня? Почему ты бьешь меня по тем же местам, которые он вчера клеймил своим безумием? Я же твоя дочь, мама... твоя плоть, твоя кровь... Пожалуйста, посмотри на меня! Пойми, что я не выбирала этот ад!

Она медленно, с какой-то пугающей, механической неторопливостью обернулась. Её лицо, освещенное лишь тусклым светом прикроватной лампы, казалось маской античной трагедии — лишенное морщин, холодное, с глазами, в которых не осталось ничего, кроме бездонной, выжженной пустыни.

Она не наклонилась ко мне, не попыталась утереть кровь с моего лица; она лишь брезгливо подобрала подол своего халата, словно боялась, что само моё присутствие может оставить на ней несмываемое пятно позора.

— Любовь? — её голос прозвучал так тихо, что я едва расслышала его за гулом собственной крови в висках, но в этой тишине было больше яда, чем в любом крике. — Ты смеешь просить о любви, Аннабель? Любовь — это привилегия тех, у кого есть достоинство. А ты... ты потеряла его в ту секунду, когда позволила этому зверю дышать с собой одним воздухом и осталась жива.

Она сделала шаг вперед, и кончик её туфли уперся в мое плечо, грубо отталкивая меня назад, не давая снова коснуться её одежды. В её взгляде, направленном на меня сверху вниз, не было даже ненависти — только глубокое, бесконечное разочарование, смешанное с физическим отвращением, которое испытывают при виде раздавленного насекомого на пороге чистого дома.

— Для меня ты умерла еще той ночью, когда тебя увозили из этого дома, — продолжала она, и каждое слово падало на меня тяжелым могильным камнем, лишая возможности пошевелиться. — То, что вернулось сюда в его вещах, пахнущее его похотью и чужими смертями — это не моя дочь. Это напоминание о моем величайшем провале.

— Ты хочешь поддержки? Я поддержу тебя лишь в одном: я помогу тебе исчезнуть отсюда как можно скорее, чтобы твой запах не отравлял жизнь твоему отцу в его последние часы. Ты не жертва. Ты соучастница своего падения. И не смей больше никогда называть меня «мамой» своими окровавленными губами.

Она отвернулась, и я услышала сухой, окончательный щелчок замка на двери её гардеробной. Звук её шагов, размеренный и гордый, постепенно затихал, пока не сменился абсолютной, гробовой тишиной, которая хлынула в комнату, заполняя собой всё пространство вокруг меня.

Я осталась одна в центре этой роскошной пустоты, и в этот момент что-то внутри меня окончательно оборвалось. Сначала пришла тишина, а затем — первый судорожный вдох, который застрял в горле, словно колючая проволока.

Я попыталась вдохнуть еще раз, но мои легкие отказались раскрываться, межреберные мышцы свело жестоким спазмом, и мир вокруг начал стремительно терять краски, превращаясь в вихрь из черных и багровых пятен.

Рыдание, которое я так долго сдерживала, вырвалось наружу не криком, а страшным, утробным воем, от которого содрогнулось всё моё тело.

Я свернулась калачиком на полу, обхватив себя руками, и задыхалась, широко открывая рот, но воздух не проникал внутрь, он застревал где-то в районе гортани, превращая каждый мой позыв к вдоху в мучительную конвульсию.

Слезы текли таким бурным потоком, что я начала захлебываться ими, чувствуя, как соленая влага заливает нос и рот, смешиваясь с металлическим привкусом крови.

Я билась головой о твердый паркет, пытаясь через физическую боль вернуть себе способность дышать, но сознание медленно уплывало, оставляя меня в бездне, где не было ни мамы, ни Оливера, ни даже Каспера.

Был только этот бесконечный, раздирающий грудную клетку ужас и осознание того, что я погребена заживо в собственном доме, и никто — абсолютно никто — не придет, чтобы вытащить меня из этого ледяного омута одиночества.

Мои пальцы впились в горло, царапая кожу в тщетной попытке освободить дыхательные пути, пока темнота окончательно не поглотила остатки света в этой проклятой комнате.

Если вам нравится книга, не забывайте ставить звёздочки за главы.Спасибо!

Подписывайтесь на мой телеграмм канал — @safaeliaraine