Глава 32.Касание изъян.А
Сознание вернулось медленно, через липкую пелену. Первое, что я почувствовала — это нестерпимую пульсацию в висках и тяжесть, которая буквально вдавливала меня в матрас.
Я попыталась вдохнуть, но грудная клетка была словно зажата в тиски.Открыла глаза.Свет был тусклым, холодным, пахнущим старым камнем и лекарствами.
Орион сидел прямо на моих бедрах, его тяжелое тело не давало мне пошевелиться. Он был без рубашки, и его татуировки в полумраке казались живыми змеями, ползающими по коже. В руках он держал баночку. Он сосредоточенно, почти нежно, втирал мазь в мой ожог на предплечье.
Его пальцы двигались по кругу, вминая прохладное вещество в измученную плоть.Заметив, что я пришла в себя, он поднял взгляд. Его глаза блеснули тем самым лихорадочным блеском, от которого внутри всё превращалось в лед.
— Проснулась, птичка, — прошептал он, и уголок его рта дернулся в подобии улыбки.
— Тише... я обрабатываю. Тебя нужно лечить. Долго. Тщательно. Пока ты не забудешь запах его рук на своей коже.Он наклонился и коснулся губами моей щеки — короткий, сухой поцелуй, пахнущий металлом. А затем он медленно повернул мою голову вправо.— Смотри.
Там, на низком кожаном лежаке, под тусклой лампой, лежал Каспер. Он был похож на призрака: весь в белых бинтах — лапа, корпус, голова. Он дышал тяжело, с хрипом, но его бока мерно поднимались и опускались. Он спал под действием сильных препаратов.
— Каспер! — мой голос превратился в надорванный хрип.
Я рванулась вверх, пытаясь сбросить Ориона, дотянуться до собаки, почувствовать его тепло, убедиться, что это не галлюцинация. Но Орион мгновенно навалился всем весом, вдавливая мои плечи обратно в подушки.
Он издал короткий, предостерегающий звук — «ц-ц-ц» — и медленно покачал головой.— Нет. Не сейчас, Аннабель. Он спит. Ему нужно время, чтобы срастись заново. Как и тебе.
Он отложил мазь и лег сверху, придавливая меня к кровати. Его лицо оказалось в сантиметрах от моего, я чувствовала его жар, его безумие, исходящее от него волнами.
Он начал лизать мое лицо — от подбородка к виску, медленно, влажно, словно помечая свою территорию, словно стирая следы слез, пота и чужих прикосновений.— Теперь ты здесь, — выдохнул он мне в губы, и его язык прошелся по моей разбитой губе. — В моем мире. Здесь нет балета, нет отца. Только боль, которая делает нас живыми. И я. Твой единственный Бог.
Я замерла, глядя в потолок, чувствуя, как его губы продолжают исследовать мою кожу. Каспер был жив. Но я понимала: мы оба попали в клетку, из которой нет выхода, потому что ключи от нее Орион вшил себе под кожу.
Орион поглощал пространство вокруг меня. Его дыхание, тяжелое и неровное, обжигало кожу шеи, а язык продолжал свои влажные, методичные движения. Он облизывал мою щеку, веки, виски, будто пытался пропитать меня собой до самых костей.
Я хмурилась, чувствуя, как по телу пробегает дрожь отвращения, смешанная с этой больной, навязанной им близостью. Я попыталась поднять руку, чтобы стереть влажный след с лица, но он тут же перехватил мое запястье, прижимая его к матрасу.
— Не смей, — прошипел он, и в его голосе прорезалась чистая, кристальная одержимость. — Не стирай меня, Аннабель. Я — единственное, что теперь имеет значение. Моя кровоточащая святость. Я выжгу из твоей памяти всё, кроме вкуса моей кожи.
Он наклонился к моей ключице и прильнул к ней губами. Я почувствовала сильный вакуум — он с жадностью пососал мою кожу, оставляя глубокое, багровое пятно. Я зашипела от боли, впиваясь ногтями в его плечо.
— Больно? — прошептал он, отрываясь и глядя мне прямо в глаза. — Отлично. Пусть болит. Боль — это доказательство того, что ты принадлежишь миру живых.
Он обнял меня так сильно, что у меня хрустнули ребра. Это было объятие утопающего, который тянет за собой на дно. Его руки скользили ниже, и он накрыл ладонями мои ягодицы — это было холодное, собственническое чувство. Он сжимал их крепко, до синяков, фиксируя мое тело под собой, будто проверяя на прочность свою собственность.
— Посмотри на меня, птичка, — приказал он, прижимаясь лбом к моему лбу. — Видишь эти стены? Они из камня. Твой отец никогда не найдет это место. Твои подружки забудут твое имя. Для всего мира ты исчезла в тумане Неаполя. Остались только мы. И этот пес, который выжил лишь потому, что я позволил ему дышать ради тебя.
— Ты... ты урод, — выдохнула я, глядя в его расширенные, черные зрачки.
— Я — твоя реальность,птичка, — он снова лизнул мою губу, смакуя металлический привкус крови. — И ты полюбишь свои цепи, Аннабель. Я научу тебя целовать руки, которые причиняют тебе боль. Потому что это единственные руки, которые никогда тебя не отпустят.
Он зарылся лицом в мои волосы, глубоко вдыхая их запах, и его пальцы на моих бедрах сжались еще сильнее, закрепляя это страшное, неразрывное «мы».
***
Когда сознание Каспера окончательно прояснилось, Ориона уже не было в комнате. Тишина здесь была густой, нарушаемой только едва слышным гулом вентиляции где-то под потолком. Я сползла с кровати — ноги подкашивались, ожог на руке тянуло от сухой мази, но мне было плевать.
Я на коленях подползла к кожаному лежаку.—Каспер... — выдохнула я, и голос надломился.Его веки дрогнули, приоткрывая мутные, подернутые лекарственной дымкой глаза.
Он тяжело вдохнул, ноздри затрепетали, ловя мой запах среди этого стерильного ада. Когда он понял, что я рядом, его зрачки расширились.— Мой мальчик... я тут, я с тобой, — шептала я, протягивая дрожащую руку к его морде.
Каспер приподнял голову, это далось ему с видимым трудом. Он уткнулся холодным носом в мои пальцы, жадно впитывая запах кожи, волос, моих слез.
И вдруг он заскулил — этот звук был таким тонким, таким полным облегчения и боли одновременно, что у меня внутри всё перевернулось. Его маленький купированный хвостик судорожно задергался, ударяя по лежаку, — ритмично, радостно, из последних сил.
— Тише, тише, маленький, — я прижалась лбом к его забинтованному лбу, боясь надавить сильнее. — Не шевелись, тебе нельзя.
Я гладила его по уцелевшим участкам шерсти, чувствуя под пальцами его сухую, горячую кожу. Каспер попытался лизнуть мою ладонь, его язык был шершавым и слабым, но это было самым ценным, что я чувствовала за всю жизнь.
Я целовала его в морду, в холодный нос, шепча бесконечные слова любви, пока мои слезы капали на его белые бинты. В этом холодном каменном мешке, во власти безумца, мы были друг у друга. Двое искалеченных существ, которые выжили только ради этой минуты.
— Мы выберемся, слышишь? — прошептала я ему в самое ухо, хотя сама в это не верила. — Я тебя не брошу. Больше никогда.
Каспер снова тихо заскулил и закрыл глаза, подставляя голову под мои дрожащие пальцы. Он доверил мне свою жизнь, не зная, что я сама — всего лишь птица в клетке, у которой обрезали крылья.
Тихий скрип тяжелой двери заставил меня вздрогнуть, но я не убрала руки с головы Каспера. Орион вошел бесшумно, как тень, и остановился прямо над нами. Я чувствовала его взгляд — тяжелый, липкий, забирающийся под кожу.
— Я уже ревновать начну, птичка, — раздался его голос, в котором сквозила опасная, вкрадчивая усмешка. — Столько нежности для пса, и ни крошки для меня?
Я лишь закатила глаза, не оборачиваясь. Внутри всё еще клокотала ярость и обида, но вид спящего, забинтованного Каспера делал меня слабой.
Орион опустился на корточки рядом, его пальцы коснулись моего подбородка, заставляя повернуть голову. Он поцеловал меня — собственнически, глубоко, забирая мой выдох себе.
— Слушай меня внимательно, — прошептал он, отстранившись всего на миллиметр. — Ты побудешь здесь два дня. Я должен убедиться, что твои раны заживают, а транквилизаторы вышли из крови. Через два дня ты сможешь забрать Каспера.
Я замерла, боясь поверить.— А потом? — мой голос сорвался.
— А потом ты исчезнешь, — его глаза сузились, превращаясь в две черные щели. — Вернешься в свой кукольный домик. Не бойся своего отца. Оливер наказан. Он больше не поднимет на тебя руку — я об этом позаботился. Он запомнит эту ночь надолго, если вообще сможет что-то помнить.
Он провел ладонью по моей шее, задерживаясь на пульсирующей жилке.
— Ты вернешься домой, Аннабель. Но не думай, что ты
свободна. Я отпускаю твое тело, чтобы ты могла изгибаться перед ними, но твоя душа... твоя боль и твой страх остаются здесь, со мной. Ты будешь ждать каждого моего знака. Каждого шороха за окном.
Он встал, возвышаясь надо мной, как темное изваяние.
— Два дня, птичка. Наслаждайся тишиной.Развернулся и пошел к выходу. Я смотрела ему в спину, сжимая шерсть Каспера. Отпустит ли он меня на самом деле? Или это лишь новая часть его игры, где поводок просто стал длиннее, но никуда не исчез?
***
Ночью дверь в комнату распахнулась с тяжелым глухим ударом. Я подскочила на кровати, сердце тут же зашлось в бешеном ритме. Орион вошел, шатаясь, едва переставляя ноги.
От него веяло холодом, улицей и чем-то острым, металлическим. Он не включил свет, двигаясь в темноте как раненый зверь.Он рухнул на меня всем весом, выбивая воздух из легких. Тяжелый, горячий, пахнущий больной страстью.
— Птичка... — его голос был сломанным, хриплым, слова едва складывались в предложения. — Ты здесь... ты никуда не делась..не ушла.
Он начал лихорадочно, путаясь в ткани, стягивать с меня одежду. Его пальцы дрожали, но были настойчивыми. Я пыталась отстраниться, упереться руками в его грудь, но он лишь слабо покачал головой, прижимая мои запястья к подушке.
В его взгляде не было ярости, только пугающая, запредельная одержимость.— Не надо.итак не отпущу... — шептал он, и я почувствовала, как он срывает с меня последнее.
Я осталась полностью обнаженной под его мутным, лихорадочным взглядом. Я сжалась, пытаясь закрыться, чувствуя каждый свой изъян, каждую складку, каждую неровность, которую всегда ненавидела в себе. Но Орион, казалось, видел нечто иное.
Он начал лизать мое тело. Медленно, трепетно, от ключиц до живота. Его язык проходил по коже, оставляя влажные следы, а губы шептали прямо в плоть:
— Ты идеальна... слышишь? Каждая линия... каждый изгиб. Не смей прятаться. Твои формы... они созданы, чтобы я их изучал. Не вздумай комплексовать из-за того, что принадлежит мне.
Он терся щекой о мой живот, вдыхая запах мази и моей кожи, его руки нежно, но крепко сжимали мои бедра. В этом не было дешёвой похоти — это был какой-то голодный ритуал. Он шептал о том, как ненавидит тех, кто заставлял меня сомневаться в себе, как он вырежет это сомнение из моей головы.
— Ты моя маленькая дрожащая птичка... — хрипел он, поднимаясь выше и впиваясь зубами в кожу над сердцем, но тут же зализывая это место. — Твое тело — это мой единственный храм. И я буду молиться на него, пока не сдохну.
Я лежала неподвижно, глядя в потолок, чувствуя, как его горячий язык исследует мои ребра, талию, грудь. Его слова проникали под кожу, отравляя и одновременно даря странное, извращенное чувство защищенности.
В этом темном логове, пока Каспер хрипел во сне, Орион превращал мою неуверенность в свою личную религию, не оставляя мне шанса остаться прежней.
Когда он чуть приподнялся, тусклый свет из коридора мазнул по его телу, и я оцепенела. Белая рубашка, которую он накинул, не застегивая, была буквально пропитана багровым.
Его руки, предплечья, даже шея — всё было в подсохших и еще свежих пятнах, пахнущих медью и сыростью.— Боже... — выдохнула я, и мой голос сорвался на крик. — Орион, ты весь в крови! Что ты сделал?!Где ты был?
Он замер, глядя на меня затуманенным, почти стеклянным взглядом. В нем не было раскаяния — только изнуряющая пустота. Он поднес руку к моему лицу, и я увидела темную каемку под его ногтями.
— Тише, птичка... — прошептал он, и его голос звучал так, будто он вернулся с того света. — Я просто выместил злость. Пришлось убить нескольких... тех, кто посмел думать, что тебя можно трогать. Тех, кто стоял на пути. Я вырвал их сердца, чтобы мое перестало так сильно болеть.
Я хотела отшатнуться, но он прижал окровавленную ладонь к моей щеке. Кожа почувствовала липкое, теплое тепло чужой смерти. Я задрожала, глядя в его зрачки, которые поглотили радужку.
— Теперь мне спокойнее, — простонал он, закрывая глаза. — Теперь в мире стало на несколько ублюдков меньше. Остались только ты и я.
Он сполз ниже, утыкаясь лицом в ложбинку между моих ребер. Его губы, всё еще холодные от ночного воздуха, прижались к нежной коже под грудью.Начал жадно посасывать ее, оставляя новые метки поверх тех, что уже были.
Его стон был низким, полным какого-то животного облегчения, будто моя плоть была единственным лекарством от того безумия, которое он только что творил на улицах.
Я чувствовала запах крови, исходивший от него, и стук собственного сердца, которое билось под его губами. Он помечал меня как свою, вытирая чужую смерть об мое тело, превращая меня в соучастницу своего кровавого хаоса.— Ты моя... — хрипел он в мою кожу. — Моя чистая, маленькая святая... омой меня своей нежностью.
Я лежала, всё еще не в силах пошевелиться, пока этот убийца, только что забравший жизни, искал спасения в моих изгибах, сжимая мои бедра так, будто я была его единственным якорем в этой кровавой яме.
Он медленно, пугающе спокойно стянул с себя пропитанную кровью одежду, бросив её на пол, как старую кожу. Его нагое тело в полумраке казалось высеченным из камня, испещрённым шрамами и татуировками, которые в темноте походили на ритуальные клейма.
— Чтобы ты не вздумала улететь раньше времени, — прохрипел он.Достал из-под кровати кожаные ремни — мягкие, но прочные. Я не успела даже вскрикнуть, как мои запястья оказались стянуты за спиной. Это не было для боли — связал меня так, чтобы я была максимально беззащитна, выгнута навстречу ему.
После обхватил меня, прижимая к своей холодной груди, и его губы коснулись моего уха.— Ты чувствуешь этот запах? — прошептал он, и его голос был грязным, пропитанным кровью и больной правдой. — Это запах тех, кто смотрел на тебя неправильно. Я выпотрошил их, Аннабель. Каждого.
— Если ты когда-нибудь решишь, что можешь принадлежать кому-то другому, я превращу этот город в одну сплошную резню.Вырежу всё, что тебе дорого, пока не останусь один я. Ты захлебнёшься моей любовью, пока твои лёгкие не привыкнут дышать только мной. Ты моя грешная, и я скорее выжгу этот мир вместе с тобой, чем позволю кому-то дышать тобой.
От его слов по коже пошёл мороз, но он тут же сменил тон. Он натянул на нас тяжёлое одеяло, укрывая нас от всего мира, и уткнулся носом в мою шею. Его дыхание стало ровным, почти умиротворённым.
— Спи, — приказал он, и это прозвучало не как просьба, а как заклинание. — Больше никто не посмеет..
И, как ни странно, в этом коконе из ужаса и крови, я действительно почувствовала, как веки тяжелеют. Его ладони, ещё недавно убивавшие людей, теперь скользили по моей спине и ягодицам с невероятной, странной нежностью.
Он гладил меня так, будто я была последней хрупкой ценностью в его вселенной, успокаивая мою дрожь каждым движением пальцев. Ритмичные, ласковые касания убаюкивали мой измотанный разум, и я провалилась в глубокий сон, зажатая в объятиях психа, который сделал меня своим единственным кислородом.
***
Я очнулась нехотя, Веки ещё не разомкнулись, но тело уже жило своей жизнью — мурашки бежали по спине, по животу, по внутренней стороне бёдер. Кто-то трогал меня. Не грубо, не лапал — трогал. Изучал. Пальцы скользили по коже, задерживались на неровностях, на буграх, на тонких белых линиях, которые я ненавидела больше всего на свете.
Я застонала. Не от удовольствия — от непонимания, от остатков сна, который никак не хотел отпускать. Глаза открылись с трудом, веки слипались, в комнате было серо — рассвет пробивался сквозь плотные шторы.
Орион сидел сбоку, склонившись над моими бёдрами. Его пальцы — медленные, почти нежно — водили по растяжкам. Тем самым. Которые появились, когда мне было тринадцать, когда тело росло слишком быстро, а кожа не успевала.
Мать тогда сказала: «Будешь меньше жрать — пройдут». Отец посмотрел с отвращением: «Корова». Я плакала по ночам, втирала кремы, которые не помогали, и ненавидела себя за каждую полоску.
Он трогал их. Пальцами. Кончиками. Будто это были не шрамы, не уродство, а что-то ценное.
— Убери руки, — прохрипела я.
Он не убрал.
— Нет.
— Орион.
— Я сказал — нет.
Наклонился ниже. Я почувствовала его дыхание на своём бедре — горячее, неровное, как у зверя, который нашёл добычу и не спешит убивать, потому что наслаждается запахом.
— Зачем ты это делаешь? — голос дрожал.
— Потому что ты от них прячешься.
Я дёрнулась, попыталась отодвинуться, но мои запястья всё ещё были стянуты за спиной — мягкими кожаными ремнями, которые он накинул ночью. Я забыла про них. Или привыкла. И то, и другое было страшно.
— Не надо на них смотреть, — выдохнула я. — Пожалуйста.
— Почему?
— Потому что это...
— Что? — он поднял глаза. В них не было насмешки, не было издевательства. Только странная, пугающая серьёзность. — Уродство? Стыд?Мерзко?
Я не ответила. Отвернулась.
Но он провёл языком по растяжке.
Я вздрогнула. Всё тело свело — от неожиданности, от влажности, от того, что там, куда прикоснулся его язык, было самое ненавистное место на моём теле.
— Нет прошу... — прошептала я. — Остановись.
Не остановился. Лизнул снова — длинно, от колена почти до влагалища, по самой длинной полоске, которая шла по внешней стороне бедра.
— Зачем ты прячешь это? — спросил он, не отрывая губ от моей кожи. — Зачем закрываешь? Это же красиво.
— Прекрати врать.
— А я не вру.
Он вдавил язык, прошёлся по бугорку, по неровной коже — там, где растяжки были старыми, белыми, почти невидимыми, но на ощупь отличались от гладкой плоти.
— Эти линии, — он проговорил это прямо в мою кожу, и его голос вибрировал, отдаваясь в костях. — Это не уродство, Аннабель. Это — карта. Твоё тело росло жило быстро,потому что ты не кукла. А они заставили тебя ненавидеть жизнь. Ненавидеть себя.
— Не надо...
— Я буду лизать их каждый день, — он провёл языком по другой полоске, ниже, ближе к колену. — Пока ты не перестанешь сжиматься. Пока не поймёшь: то, что ты считаешь грязью — это единственное, что делает тебя настоящей.
Слёзы текли по щекам. Я не вытирала их — не могла, руки связаны. Только смотрела в потолок и чувствовала, как его язык скользит по моим шрамам, как он целует каждую неровность, как его пальцы сжимают бедро, фиксируя, не давая вырваться.
— Они называли тебя коровой? Свиньёй? — он поднял голову, и я увидела его глаза — чёрные, влажные, с расширенными зрачками. — Говорили, что ты должна быть тощей? Должна прятать своё тело, чтобы никого не смущать?
Я кивнула.
— Тогда эти люди не знают, что такое красота. — Он снова наклонился и прижался губами к растяжкам, поцеловал их, медленно, с нажимом. — Это — следы того, что ты выросла. Что ты сильная. Что ты пережила их ненависть и осталась здесь. Со мной.
— Я не сильная, — прошептала я.
— Ты живая, — ответил он. — А это самое редкое, что есть в этом мире.
Он облизал последнюю полоску — на левом бедре, у внутреннего бедра — и поднял голову. Его губы блестели. Он улыбнулся — той улыбкой, от которой мурашки становятся больше, а сердце замирает.
— Я буду трогать их. Каждый день. Каждую ночь. Я буду трахать эти растяжки языком, пока ты не начнёшь верить, что они — твоё украшение. А не проклятие.
— Ты ужасен.
— Да. — Он прижался губами к моему лбу, поцеловал между бровей.Почти по отечески — Но я не вру.
Он снова скользнул ниже, и я почувствовала, как его язык касается старого шрама, который я ненавидела больше всего — толстого, извилистого, на внутренней стороне бедра. Я дернулась, вскрикнула:
— Орион, не надо, это самое...
Он не слушал. Только вдавил язык глубже, обводя контуры шрама так, будто запоминал его наизусть. А потом застонал — низко, гортанно, и я почувствовала, как этот стон проходит сквозь мою кожу, сквозь мышцы, сквозь кости.
— Теперь это — тоже моё, — прошептал он, не отрываясь. — Все твои шрамы. Вся твоя боль. Всё, что они в тебя вложили. Я заберу это себе.
Я плакала. Не от боли. От чего-то другого, чему не находила названия. А он всё лизал и лизал мои растяжки, пока они не стали влажными, пока я не перестала дёргаться, пока не закрыла глаза и не заснула под его руками.
Подписывайтесь на мой телеграмм канал — @safaeliaraine