Крах непорочности.Оковы тьмы

Зубы впились в кожу — не сильно, не до крови, но с таким расчётом, чтобы боль была острой, пульсирующей, чтобы я почувствовала каждый его зуб. Хруст? Мне показалось, или я действительно услышала, как трещит моя плоть?

Я ударила его коленом в пресс.

Он усмехнулся. Не охнул, не согнулся — просто усмехнулся, и этот звук — низкий, вибрирующий — прокатился по переулку, отразился от стен.

— Злая, — выдохнул он. — Я люблю тебя злой.

Он убрал руку с моего рта. Я вдохнула — жадно, со свистом, чувствуя, как воздух обжигает горло. Но свободы не было. Его ладонь снова легла на талию, прижимая меня к нему — живот к животу, грудь к груди. Он был горячим даже через пальто.

— Дёргайся ещё, — предложил он, и в голосе сквозило удовлетворение. — Мне нравится, когда ты брыкаешься. Это заводит.

Он схватил меня за ягодицу. Сжал — сильно, почти больно, пальцы впились в мягкую плоть через ткань джинсов. Я дёрнулась, но он только прижал меня крепче, поднимая так, чтобы мои ноги сами обхватили его бёдра.

— Обхвати, — приказал он. — Или я заставлю.

Я не двигалась. Тогда он подтолкнул меня — и мои ноги сами сомкнулись у него на талии, потому что иначе я бы упала.

— Умница, — прошептал он мне в шею. — Видишь, как легко, когда ты слушаешься?

Одной рукой он приподнял маску выше — теперь я видела его глаза. Чёрные, расширенные, с красными прожилками. Безумные. И знакомые до боли.

Он поцеловал меня.

Не нежно, не спрашивая — набросился, впился в мои губы, прикусил нижнюю, потянул. Я замычала, ударила его по плечам. Он не отстранился — наоборот, углубил поцелуй, проталкивая язык, сминая мои губы.

Я била его. По голове, по шее, по лицу — куда попало. Царапала ногтями его открытую шею, оставляя красные полосы. Он застонал — но не от боли. От удовольствия.

— Царапайся, — выдохнул он мне в рот. — Оставляй следы. Я хочу их чувствовать. Хочу, чтобы они горели.

Он отстранился на секунду, посмотрел на меня — на мои размазанные слёзы, на укушенную щёку, на припухшие губы.

— Ты красивая, когда ненавидишь, — сказал он. — Знаешь? Когда смотришь на меня так, будто хочешь убить. Я хочу, чтобы ты меня убила, Аннабель. Но сначала... сначала дай мне то, что я хочу.

— Отпусти, — прохрипела я. — Я сказала, отпусти.

— Нет. — Он провёл языком по моей скуле, слизывая слезу. — Ты не уйдёшь. Не сегодня. Не от меня.

— Я ненавижу тебя, — выплюнула я.

— Ненавидь, — согласился он. — Ненависть — это тоже страсть. Это тоже огонь. А я хочу гореть. Вместе с тобой. До конца.

Он снова поцеловал меня. И я била его. И царапала. И мы оба истекали кровью — он из расцарапанной шеи, я из разбитых губ.— Хочешь увидеть своего пса? — спросил он, отрываясь от моего рта.

— Да, — выдохнула я.

— Тогда перестань брыкаться. Дай мне отвезти тебя. Или он умрёт. Ты же не хочешь, чтобы он умер, птичка?

Я замерла.

— Ты не посмеешь.

— Посмею, — он улыбнулся. — Я смею всё. Ты же знаешь.

Он опустил маску на лицо — и снова стал безликим, чужим. Призраком в чёрном пальто.

— Выбирай, Аннабель. Жизнь собаки. Или твоя гордость.

Я молчала. Слёзы текли по щекам.

— Я отвезу тебя, — сказал он. — Ты увидишь, что он жив. А потом... потом мы поговорим. О нас.

Он развернулся и пошёл к выходу из переулка, всё ещё держа меня на руках, прижимая к себе так, будто я была его частью.

Я не сопротивлялась. У меня не было сил.

Он кинул меня в машину.

Не посадил, не опустил на сиденье — кинул, как мешок, как вещь. Моя голова ударилась о дверной проём, я вскрикнула, но он не обратил внимания.

Только захлопнул дверь и через секунду уже был рядом — нависал надо мной, вдавливая меня в кожаную обивку заднего сиденья.

Водитель — я мельком увидела его в зеркале заднего вида — был чужим. Лысый, с тяжёлой челюстью, он не обернулся, не спросил, куда ехать. Просто завёл двигатель и тронулся с места, будто делал это каждый день. Может, так и было.

— Как ты выбрался? — прошептала я. — Ты же заперт в палате. Тебя не могли...

Он снял маску. Бросил её на пол, и птичий череп глухо стукнулся о резиновый коврик. Его лицо — бледное, с острыми скулами, с тёмными кругами под глазами — было лицом человека, который не спал много ночей. Но глаза горели. Безумно. Живо.

— Я всё умею, птичка, — сказал он, смотря на мои губы. — Ты должна была давно это понять. Я — везде. Я — всё. Стены для меня не преграда. Люди — не проблема.

— Что происходит? — я попыталась отодвинуться, но некуда — он навалился сверху, прижимая меня к сиденью коленом. — Орион, что ты задумал?

— Не сейчас, — он провёл пальцами по моей щеке — там, где укусил. — Сейчас — другое.

Он снова поцеловал меня. Жёстко, жадно, не слушая. Его губы были горячими, язык настойчивым, он зажимал мою голову руками, не давая отвернуться. Я замычала, ударила его в плечо — он застонал. Не от боли. От удовольствия. Прямо в мой рот.

Одна его рука сжала мою ягодицу — сильно, почти до хруста, пальцы сжимали,разжимали мягкую плоть.Я дёрнулась, пытаясь оттолкнуть его свободной рукой, но он только прижался теснее, вдавливая меня в сиденье.

— Не надо, — выдохнула я в его губы. — Орион, не надо...

Он не слушал.Вторая рука скользнула под резинку брюк — джинсы были свободные, спортивные, он легко просунул ладонь внутрь, а потом и за резинку трусов. Я завизжала, забилась, пытаясь вырваться, но он был тяжелее, сильнее, и каждое моё движение только прижимало его пальцы ближе к тому месту, куда он целился.

— Перестань, — крикнула я, срывая голос. — Убери руки! Слышишь?!

Его пальцы коснулись моего влагалища — скользнули по складочкам, надавили, погладили. Я вздрогнула, тело выгнулось непроизвольно, и я закричала — от неожиданности, от унижения, от того, что моё тело отзывалось на его прикосновения вопреки разуму.

— Нет! — я покачала головой, зажмурилась, сжимая бёдра, но он был уже внутри. Палец. Один. Двигался медленно, в такт моим судорожным вздохам.

— Не кричи, — прошептал он мне в губы, целуя, зажимая рот. — Ты же не хочешь, чтобы водитель обернулся?

Я захлёбывалась слезами, царапала его шею, била по спине — он не останавливался. Только постанывал в ответ, чувствуя, как я сжимаюсь вокруг его пальца, как моё тело предаёт меня, отвечая на каждое движение влагой и дрожью.

— Прекрати... пожалуйста... — прошептала я, но слово «пожалуйста» прозвучало так тихо, так жалко, что он только усмехнулся.

— Поздно, птичка. Ты уже мокрая. Твоё тело говорит за тебя.

Я закричала снова — громко, надрывно, но он зажал мне рот поцелуем, впился в губы, выпивая крик.Кусал мои губы.А пальцы его продолжали своё дело — нежно, настойчиво, безжалостно.

Его пальцы скользнули выше, нащупали клитор — маленький, тугой, уже пульсирующий от его прикосновений. Он надавил, начал круговые движения — медленные, мучительные, и я закусила губу, пытаясь не издать ни звука. Но тело предало. Из горла вырвался тихий, сдавленный стон — половинка того, что он хотел услышать.

— Вот так, — прошептал он мне в шею. — Не сдерживайся. Я хочу слышать тебя.

Ноги задрожали. Бёдра свело, я попыталась сжать их, но он раздвинул коленом, не давая закрыться. Его пальцы продолжали своё дело — давили, гладили, кружили вокруг клитора, заставляя моё тело выгибаться, несмотря на слёзы, которые текли по щекам.

Вторую руку он убрал с моей ягодицы. Я выдохнула с облегчением — но рано. Пальцы скользнули под футболку, нащупали живот, поднялись выше. К груди. Я дёрнулась, пытаясь перехватить его запястье, но он отбросил мою руку и сжал сосок. Резко, почти больно.

— Ах, — выдохнула я.

— Твое тело всё и просится к большему,а голова и рот отрицают. — он сжал сильнее, повернул. — Ты вся мокрая, Аннабель. От моих рук. От моих пальцев,хочешь покажу?

Слёзы потекли сильнее. Я не вытирала их — не было сил. Только мотала головой, бормоча «нет, нет, нет», но он не слушал. Я замахнулась и влепила ему пощёчину — хлёсткую, громкую, от которой его голова мотнулась в сторону.

Он замер.

На секунду.

Потом усмехнулся — и его пальцы внизу сжали мой клитор сильнее, так, что я вскрикнула, выгнулась дугой, вцепившись ногтями в его плечи.

— Не смей, — прорычал он. — Не смей бить меня, когда я дарю тебе удовольствие.

Он наклонился и сквозь футболку укусил мою грудь. Рядом с соском — зубы впились в ткань, в кожу, и я заорала, чувствуя, как влага от его рта пропитывает тонкий хлопок.

Чавкающие звуки. Грязные, влажные — он то ли сосал, то ли кусал, то ли просто водил языком по ткани, и между нами не осталось ничего святого.

— Ты слышишь? — спросил он, отрываясь от моей груди. — Я хочу, чтобы ты слышала, как я тебя хочу.

Он издавал звуки — гортанные, низкие, постанывал, когда я сжималась вокруг его пальцев, когда он чувствовал, как моё тело откликается. Он тёрся об моё лицо — щекой, губами, дыханием, оставляя влажные следы.

— Открой рот, — приказал он. — Открой, Аннабель.

Я не открыла. Тогда он сам провёл языком по моим губам — слизал слезы, соль,.Лизнул, прикусил, снова лизнул.

— Ты пахнешь страхом, — прошептал он. — И возбуждением. Это моё любимое сочетание.

Машина ехала. Водитель молчал. А я лежала на заднем сиденье, раздавленная его весом, его пальцами, его голосом, и чувствовала, как моё тело растекается по коже, не в силах больше сопротивляться.

Его движения стали резче, грубее. Палец на клиторе больше не ласкал — он вбивался, тер, выкручивал нервные окончания так, что в глазах вспыхивали искры. Я выгнулась, пальцы ног свело судорогой, а из горла вырвался постыдный, захлебывающийся звук.

Я была на грани, на самом краю той пропасти, где боль превращается в неконтролируемую пульсацию, и он это чувствовал. Он слышал каждый мой судорожный вздох, каждую каплю влаги, которая пачкала его пальцы.

— Вот так, птичка, — прорычал он, и его голос вибрировал прямо у меня в ухе. — Сжимайся из за меня.

Одним резким, рывковым движением он ухватился за пояс моих джинсов. Треск ткани, звук расходящейся молнии — и он стянул с меня всё до колен, вместе с бельем.

Холодный воздух салона ударил по мокрой коже, и я замерла, парализованная ужасом и стыдом. Я чувствовала себя освежеванной, выставленной напоказ перед этим чудовищем и молчаливым затылком водителя.

А потом я услышала этот звук. Скрежет металла о металл. Звук расстегиваемого ремня.

— Нет... нет! Орион, пожалуйста! — закричала я, пытаясь закрыться руками, сжать ноги, но он навалился всем весом, раздвигая мои колени своими бедрами.

Я увидела его. В полумраке машины он казался неестественно огромным, пугающим. Это не было похоже на нежность. Я забилась головой о сиденье, срывая голос, но он только улыбнулся — этой своей хищной, темной улыбкой, от которой сердце замирало.

Он навис надо мной, закрывая собой весь мир, весь свет фонарей. Я почувствовала это кожей. Теплое, твердое, пульсирующее. Его член прижался к моему бедру, а потом скользнул выше, туда, где всё горело от его пальцев. Он не вошел — он начал тереться.

Медленно, влажно, вминая меня в кожу сиденья.
Слёзы текли по моим вискам, затекая в уши, я кусала губы до крови, чтобы не стонать, но возбуждение предательски отзывалось внизу живота.

Моё тело, избитое отцом и измотанное танцами, вдруг вспыхнуло от этого запретного, грязного контакта.
Каждое его движение вверх-вниз заставляло меня вздрагивать, и я ненавидела себя за то, что мои мышцы невольно сжимались в ожидании удара.— Ты чувствуешь, как мой член пульсирует в твоих..?— прошептал он, не договаривая, но я поняла, о чём он.

Он наклонился ближе, прикусил мочку моего уха,а потом лизнул.—Ты чувствуешь, как сильно я хочу тебя уничтожить, чтобы потом собрать заново?

Машина подпрыгнула на кочке, и он сильнее вдавил себя в меня. Я всхлипнула, чувствуя, как его горячая плоть скользит по моей, оставляя липкий след.

В этот момент я поняла: Каспер был лишь предлогом. Настоящий капкан захлопнулся здесь, на этом кожаном сиденье, под мерный гул мотора.

Движения стали неистовыми. Он сорвал с меня остатки одежды, действуя как дикарь, которому мешает любая преграда. Но когда ткань обнажила мое предплечье и плечо, Орион внезапно замер. Увидев багровые пузыри ожога от зажигалки и следы отцовского ножа, он издал утробный, животный рык.

Это был звук чистой, нефильтрованной ярости — будто он увидел осквернение собственной святыни.
Но ярость эта тут же переплавилась в нечто более извращенное. Он припал лицом к моей шее, яростно и часто терся щетиной о нежную кожу, вдыхая мой запах, смешанный с запахом мази.

Его рука накрыла мою грудь, пальцы грубо смяли плоть. Он начал двигаться быстрее, его член терся о мои бедра со влажным, сводящим с ума звуком, а свободная рука терла сосок — ритмично, до боли, до искр в глазах.

Этот ритм, эта грязь и животный напор Ориона сломали мою последнюю защиту. Воздуха стало мало. Внутри всё скрутилось в тугой узел, который лопнул ослепительной вспышкой. Я сильно кончила, выгибаясь дугой, и закричала, тут же прикусив губу до металлического вкуса крови, чтобы заглушить этот позорный стон.

Орион, почувствовав мою пульсацию, зарычал мне в плечо, его движения стали конвульсивными, короткими. Секунда — и я почувствовала обжигающую, густую влагу на своих бедрах. Он кончил, тяжело наваливаясь на меня всем телом, заполняя собой всё пространство машины, лишая возможности даже пошевелиться.

В салоне воцарилась липкая, тяжелая тишина, нарушаемая только его рваным дыханием и шумом шин по асфальту.

— Моя... — прохрипел он, не поднимая головы. — Только моя птичка.

***

Орион действовал методично, будто это был не акт насилия, а хирургическая процедура. Он нашел откуда-то влажную салфетку, его лицо снова стало маской холодного спокойствия.

Пока я мелко дрожала, не в силах даже прикрыть наготу, он опустился на колени прямо на пол машины. Вытирал мои бедра — медленно, едва касаясь, и от этого бережного жеста меня тошнило сильнее, чем от грубости. Затем он очистил свой член и, не глядя на меня, застегнул брюки.

Мир вокруг плыл. Орион помог мне одеться, натягивая футболку на мое онемевшее тело, как на безвольную куклу. Он подхватил меня под мышки и рывком усадил к себе на колени.

Его руки сомкнулись на моей талии, как железные обручи, а губы прижались к самому уху.— Посмотри в окно, птичка, — прошептал он, и его голос зазвучал иначе — потусторонне, скрежещуще. — Видишь, как город задыхается? Неаполь — это склеп. Твой отец думает, что он хозяин, но он лишь червь в этой земле. А я — та почва, которая его поглотит.

Его дыхание обжигало, а слова пропитывали сознание ледяным ужасом.— Скоро ты перестанешь чувствовать это тело. Оно слишком хрупкое. Слишком человеческое. Я выжгу из тебя всё, что они в тебя заложили. Ты будешь танцевать на пепле их ожиданий. Смерть — это не единственный конец, птичка. Это просто смена декора.

Машина резко затормозила. Шины взвизгнули о гравий. Мы были в каком-то заброшенном месте, где туман стоял стеной, скрывая очертания зданий.
В этот момент я почувствовала резкую, жгучую боль в шее. Тонкая игла вошла глубоко, прямо под челюсть.

— А-а! — вскрикнула я, пытаясь дернуться, но его рука на затылке не дала мне даже повернуть голову.
Я посмотрела на него — в его глазах больше не было похоти, только бездонная, чёрная пустота, в которой отражалась моя агония.

Мои веки стали свинцовыми, мир начал дробиться на тысячи осколков, уходя в серый шум.

Орион наклонился и нежно, почти благоговейно чмокнул меня в нос.

— Спи, моя птичка, — его голос доносился будто из-под толщи воды. — Когда ты проснёшься, Каспер будет рядом. В моём доме нет места для слёз из-за других. Только из-за меня.

Тьма накрыла меня мгновенно. Последним, что я запомнила, был запах его одеколона, смешанный с запахом старой крови и канифоли.

Если вам нравится книга, пожалуйста, не забывайте ставить звёздочки за главы — этим вы мотивируете меня продолжать.Спасибо!

Подписывайтесь на мой телеграмм канал — @safaeliaraine там будет вся инфа