Крах непорочности.Оковы тьмы

Я шла к фонтану, и каждый шаг давался так, будто я тащила за собой мешки с песком. В голове крутилось одно и то же, замкнутым кругом, и я не могла остановиться.

Каспер. Белый. Тёплый. Он лизнул меня в щеку, когда я вчера плакала. Он скулил, когда я уходила. Он знал, что я не вернусь. И всё равно защищал. Его кровь на ковре.

Его кровь на моих руках. Я не обернулась. Я просто бежала. Он умирал, а я бежала. Потому что я трусиха. Потому что я всегда бегу. От отца. От Ориона. От себя.

Фонари горели жёлтым, выхватывая из темноты куски мокрого асфальта. Вороны сидели на карнизах, молчаливые, как надгробья.

А если он не выживет? Что тогда? Кто будет ждать меня у двери, когда я прихожу? Кто будет лизать мои руки, когда я плачу? Мать? Она уходит. Отец? Он бьёт. Лучия? У неё своя жизнь. Джулия? Она боится. Я останусь одна. Совсем одна. И тогда... тогда зачем всё это? Зачем танцевать? Зачем дышать?

Я остановилась у фонтана. Вода текла, тихая, спокойная, и в ней отражались звёзды.

Может, если я прыгну туда... если лягу на дно и закрою глаза... перестанет болеть? Перестанет? Или там тоже будет темно и холодно, и никто не придёт?

— Аннабель!

Голоса. Я подняла голову. Они бежали — Лучия и Джулия, две фигуры в темноте, спотыкающиеся, задыхающиеся. Я смотрела на них, и ноги не двигались. Я просто стояла и ждала, пока они доберутся.

Лучия первая — схватила меня за плечи, встряхнула, заглянула в лицо. Джулия подбежала следом, тяжело дыша, прижимая руку к груди.

— Белла! Что с тобой? Ты вся... — Лучия не договорила. Глаза у неё расширились, она переводила взгляд с моего лица на руки, с рук на шею. — Ты дрожишь. Ты вся дрожишь. Боже, что у тебя с лицом?

Я не отвечала. Только смотрела на них — живые, тёплые, настоящие. Не галлюцинации. Не голоса из стены. Люди.

— Кто это сделал? — Джулия коснулась моей щеки, и я вздрогнула. Её пальцы были холодными, но не больно. — Аннабель, посмотри на меня. Кто?

Я открыла рот, но слова не шли. Только хрип.

Лучия заметила первой. Она взяла мою правую руку — осторожно, нежно — и поднесла к свету фонаря. Бинты. Грязные, пропитанные чем-то жёлтым и красным. Джулия ахнула, прижав ладонь ко рту.

— Что это? — Лучия подняла на меня глаза. — Что это, Аннабель?

Я разрыдалась.

Не тихо, не сдерживаясь — навзрыд, взахлёб, выплёвывая слёзы и сопли вместе с каждым словом. Рухнула на колени, прямо на холодную брусчатку, обхватила себя руками и завыла:

— Папа... папа пьяный... он...

Лучия опустилась рядом. Обняла. Джулия села с другой стороны, гладила по спине, что-то шептала.

— Он избил меня, — выдавила я. — Сначала ударил, потом... потом нож... и зажигалку... он прижигал меня, Луч! Зажигалкой! А руку придавил ногой и...

— Тихо, тихо, — Лучия сжала меня крепче. — Не надо, не рассказывай.

— Нет, надо! — я отстранилась, глядя на неё мокрыми, безумными глазами. — Ты должна знать! Он... он сделал мне ожог! Вот здесь! — я ткнула пальцем в повязку, и боль от этого жеста едва не заставила меня закричать. — А мама... мама просто ушла! Она намазала мазью и ушла! Даже не спросила, как я! Даже не обняла!

Джулия всхлипнула.

— И Каспер! — я зарыдала громче. — Каспера избили! Он защищал меня, а отец бил его по голове! Там была кровь, Луч! Много крови! На ковре, на лестнице, везде! А я... я убежала. Я оставила его там. Он, наверное, умер. Он наверняка умер, потому что если он умрёт, я не выдержу! Я не переживу это! Слышите?! Не переживу!

Я кричала, захлёбываясь слезами. Лучия держала меня, прижимала к себе, гладила по голове. Джулия плакала рядом, вытирая нос рукавом своей куртки.

— Мы здесь, — шептала Лучия. — Мы с тобой. Ты не одна. Мы что-нибудь придумаем. Только не плачь, пожалуйста. Только не так.

— Каспер... — выдохнула я. — Я не могу без него. Я правда не могу.

— Найдём твоего пса, — пообещала Джулия, вытирая слёзы. — Он живой. Он сильный. Он выживет. Только держись, Белла. Пожалуйста.

Я замотала головой.

— Он спрятал её. Вы не знаете его. Он ничего не отдаст. Если Каспер жив, он... он...

Я не договорила. Снова разрыдалась, уткнувшись в плечо Лучии, и плевать было, что идёт кровь из разбитой губы, и бинты промокли, и за нами наблюдают вороны с карниза.

Мне было плевать.

Я просто плакала. Долго. Нудно. Взахлёб. Пока не осталось слёз. Только сухие всхлипы и дрожь.

Лучия встала, потянула меня за собой.

— Пойдём. Мы отвезём тебя ко мне. Переночуешь. Завтра решим, что делать.

— А Каспер? — прошептала я.

— Завтра. Всё завтра. А сейчас — идём.

Я кивнула. Поднялась на дрожащих ногах. Джулия поддержала под локоть с другой стороны. Так мы и пошли — три фигуры в темноте, в обнимку, по мокрой брусчатке, оставляя за собой капли крови, которых я даже не чувствовала.

Дом у Лучии пахло корицей и сушёными травами. Не так, как у меня — там всегда было стерильно, холодно, пахло полиролем и деньгами.

Здесь — тепло, тесно, на подоконниках стояли горшки с базиликом, на стенах висели вышивки, а диван был старым, продавленным, но таким уютным, что хотелось провалиться в него и не вылезать.

Я сидела на этом диване, в Лучииной пижаме — слишком широкой, с выцветшими утятами на кармане, — и сжимала обеими руками кружку с чаем. Сладким. Очень сладким.

Лучия насыпала четыре ложки сахара, и я не возражала. Горячий, липкий, он обжигал губы — там, где была трещина, куда попала соль от слёз. Но мне было плевать.

Я смотрела в окно.За стеклом — Неаполь. Чёрный, мокрый, с размытыми огнями далёких фонарей. На карнизе ни одной птицы.

Впервые за долгое время — ни одной. Может, они улетели за Каспером. Может, они всегда были только моими галлюцинациями. Может, я схожу с ума быстрее, чем думала.

— Не дёргайся, — попросила Джулия, и я вздрогнула.

Она сидела рядом на пуфике, разложив перед собой аптечку. Бинты, мазь, перекись, стерильные салфетки — всё Лучиино, из её домашней заначки. Джулия смочила ватку, осторожно коснулась моего предплечья.

— Больно? — спросила она, заглядывая в лицо.

— Немного, — соврала я.

Жгло. Сильно. Перекись шипела на открытой ране, и я чувствовала, как она пузырится, как разъедает тонкую, обгоревшую кожу.

Я вцепилась в кружку сильнее, но не дёрнулась. Пусть. Несмотря на боль, мне становилось легче. Всё чище, что ли. Будто вместе с кровью и гноем из меня выходило что-то ещё.

— Ай, — всё же вырвалось, когда Джулия коснулась особенно глубокого места.

— Терпи, — строго сказала она, но рука дрогнула. — Надо убрать отмершую кожу, иначе начнётся заражение.

— Угу, — я отхлебнула чай.

Лучия возилась у колонки. Поймала мой взгляд, улыбнулась — грустно, виновато, будто она могла предотвратить то, что случилось.

Включила музыку. Что-то тихое, без слов — пианино, перетекающее в струнные, мягкое, как мамины руки, которых у меня никогда не было. Мелодия растеклась по комнате, заполнила углы, обняла меня со всех сторон.

Я закрыла глаза.

Джулия работала молча. Только иногда вздыхала: то ли от сочувствия, то ли от того, что рана выглядела хуже, чем она думала. Я не знала. Я просто сидела и пила сладкий чай, и чувствовала, как медленно, но верно из меня уходит напряжение.

— Всё, — сказала Джулия через некоторое время. — Наложила повязку. Сними через два часа, проветри. Ожог надо держать открытым, но сначала пусть мазь впитается.

— Спасибо, — прошептала я, даже не открывая глаза.

Кружка опустела. Кто-то аккуратно забрал её из моих рук — Лучия, наверное. Я слышала, как звякнула посуда, как скрипнула дверца шкафа. Тепло разливалось по животу, по грудной клетке, поднималось к горлу, и мне хотелось спать. Спать долго, без снов.

Но я не ложилась. Смотрела в окно, за которым уже занимался новый день — серый, холодный, без обещаний. Джулия села рядом на диван, обняла меня за плечи — здоровое плечо, не обожжённое. Лучия пристроилась в кресле напротив, поджав ноги.

Мы молчали.

И это молчание было совсем другим — не тем, давящим, которое убивало меня в родительском доме. Здесь тишина дышала. Здесь она не угрожала.

— Я боюсь, — сказала я наконец. — Боюсь, что он мёртв. Каспер.

— Жив, — твёрдо сказала Лучия. — Такая собака не умирает просто так. Он боец. Как и его хозяйка.

— Я не боец, — горько усмехнулась я. — Я тряпка, которую топчут все, кому не лень.

— Нет, — покачала головой Джулия. — Ты просто слишком долго была одна. Но теперь мы здесь. Мы поможем.

Я не ответила. Только смотрела в окно, где на подоконник села одна-единственная ворона и уставилась на меня своим мутным глазом.

Может, не галлюцинации.

Может, она просто ждала. Как и я.

***

Мы легли уже в три часа ночи. Я устроилась в гостиной на большом диване, под пледом, который пах Лучией — её духами, кофе и чем-то ещё, домашним, уютным. Они легли рядом: Джулия в ногах, поджав колени к груди, Лучия с краю, накрывшись старым клетчатым пледом. Свет мы не выключали — оставили торшер у стены, чтобы не было совсем темно.

Я листала телефон.

Не могла уснуть. Глаза слипались, но стоило закрыть их — передо мной вставала кровь на ковре, хрип Каспера, голос отца, который шептал: «Ты — моя инвестиция». Я открывала глаза, смотрела в потолок, снова брала телефон. И так по кругу.

Джулия тоже не спала. Она сидела, поджав ноги, и жевала печенье из вазочки — хрустела громко, но я не возражала. Иногда она протягивала пачку мне, я мотала головой, она пожимала плечами и продолжала есть.

Лучия лежала на спине, уставившись в экран. Свет от телефона падал на её лицо, делая его бледным, почти призрачным. Она иногда вздыхала, иногда хмыкала — переписывалась с кем-то, но я не спрашивала с кем.

Мы все притворялись, что пытаемся заснуть.

И притворялись хорошо.

В 3:15 телефон завибрировал.

Я поднесла его к лицу, щурясь от яркости. Сообщение от незнакомого номера — цифры прыгали, я не пыталась их запомнить.

Текст был коротким. Я прочитала его один раз. Потом второй. Потом слова расплылись, и я моргнула, прогоняя слёзы, которые набежали сами собой.

«Я всё знаю, Каспер жив, моя любимая птичка. Только я имею право обрезать твои крылья. Спи, ты устала».

Я застыла.

Пальцы замерли на экране, не в силах ни написать ответ, ни выключить телефон. Дыхание перехватило. Я смотрела на буквы, и они плыли, складывались в другие слова, в те, что он говорил мне в палате. «Ты моя. Ты — мой алтарь. Я вырвал тебя из рук того ублюдка...»

Каспер жив.

Он знает. Он всё знает. Он был там? Он видел? Он...

Я убрала телефон. Положила экраном вниз на журнальный столик, будто так смогу спрятаться от его слов. Выключила звук. Нажала кнопку выключения — экран погас, и тьма в комнате стала гуще.

— Белла? — сонный голос Джулии. — Ты чего?

— Ничего, — ответила я. — Спи.

Я легла на спину, уставилась в потолок. Торшер отбрасывал желтые круги на побеленную штукатурку. В углу, где сходились стены, мне мерещилась тень — высокая, с острыми плечами. Я моргнула — тень исчезла.

Он знает. Он всё знает. Он не отпустит. Никогда.

— Ты дрожишь, — сказала Лучия. Она не смотрела на меня — смотрела в свой телефон, но я чувствовала, что она всё замечает. — Хочешь, я сделаю чай?

— Нет. Спи.

— Не могу. Думаю о тебе.

Я не ответила.

В голове крутилось: «Только я имею право обрезать твои крылья». Что это значит? Он хочет меня покалечить? Или уже покалечил? Клеймо на плече, шрам на шее, ожог на руке — это его подарки? Или напоминания о том, что я не свободна?

Я прикрыла глаза.

Перед внутренним взором встал Каспер. Белый, тёплый, с красными глазами. Он лизнул меня в щеку, и я почувствовала влагу на коже — наваждение, конечно. Но мне стало легче. Хотя бы на секунду.

Жив. Он сказал — жив. Значит, можно дышать.

Я выдохнула. Глубоко, на всю грудь.

— Спокойной ночи, — прошептала я в пустоту.

— Спокойной, — отозвалась Джулия, жуя очередное печенье.

— Угу, — буркнула Лучия.

Я лежала с открытыми глазами. Смотрела в потолок и ждала утра.

А где-то там, в темноте, Орион знал, что я не сплю. И улыбался.

***

Проснулась я от того, что кто-то дышал мне в лицо.

Открыла глаза — Джулия. Спала, разметав рыжие волосы по подушке, рот приоткрыт, рука свесилась с дивана.

Лучия рядом свернулась калачиком, уткнув нос в сгиб локтя. Обе дышали ровно, глубоко. В комнате было серо — раннее утро, солнце ещё не взошло, но уже не ночь.

Взяла телефон,время пять сорок семь.Я села, стараясь не скрипеть диваном. Ноги онемели, в спине засела боль — спала в одежде, в джинсах, которые врезались в живот. Ожог на руке пульсировал, но уже глуше, будто за ночь боль устала быть такой громкой.

Я встала. Прошла на кухню босиком — пол холодный, линолеум липкий после вчерашнего мытья. На столе лежал блокнот Лучии, рядом ручка. Я оторвала лист, написала:

«Ушла гулять. Не ищите. Скоро вернусь».

Не потому, что хотела гулять. Потому что не могла больше лежать. Не могла смотреть на них спящих и чувствовать, как внутри меня что-то гниёт и требует выхода.

Телефон взяла. Таблетки — три пачки, которые я сунула в карман вчера — лежали в сумке. Я переложила их в карман куртки.

Надела кроссовки, даже не развязывая — сунула ноги, пятками примяла задники. Куртку накинула поверх пижамы, в которой спала — Лучиной, с утятами.

Посмотрела в окно над кухонной мойкой.Небо на востоке только начинало светлеть — тонкая полоса оранжевого между домами,я вышла.

Дверь за спиной щёлкнула тихо — я придержала её рукой, чтобы не хлопнуть.

На улице было холодно. Не тот холод, от которого жмутся к стенам, а промозглый, утренний, с туманом над брусчаткой. Я сунула руки в карманы куртки — в левом таблетки, в правом телефон. Сжала пальцы, чувствуя шуршание картона и холод стекла.

Надо было идти. Я не знала куда. Просто идти.

Фонари ещё горели, но свет их был жёлтым и больным, как мои глаза по утрам. Я пошла в сторону того фонтана, где вчера рыдала. Не потому, что хотела туда — потому что ноги сами несли по знакомой дороге.

В голове было пусто.

— Каспер, — прошептала я. — Прости меня дуру..

Я шла по пустынным улицам, и тени мои вытягивались впереди, длинные и тонкие, как пальцы.

Я сжимала в кармане таблетки, и думала о том, как было бы хорошо раствориться в этом утреннем тумане. Стать никем. Ничьей дочерью. Ничьей птичкой. Просто тенью среди теней.

Шаги отдавались глухо, кроссовки хлюпали по мокрой брусчатке. Где-то далеко завыла сирена — скорая или полиция, не разобрать.

И вдруг — из переулка, из узкой щели между домами, где даже утром не бывает солнца, выступила тень.

Высокая. Чёрная. Пальто длинное, почти до пят, полы колышутся, хотя ветра нет. Голову венчает белый птичий череп — маска, которую я уже видела. В клинике. У себя на подоконнике. В зеркале ординаторской.

Человек в маске.

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле — так быстро, что я почувствовала вкус крови.

Он сделал шаг ко мне.

Я попятилась. Каблук кроссовки скользнул по мокрому асфальту, я едва не упала, но удержалась, вцепившись в стену.

Он не останавливался.

Шаг. Ещё шаг. Глазницы маски — чёрные дыры, в которых ничего не отражалось.

Я развернулась и побежала.

Кроссовки шлёпали по лужам, отбрасывая фонтаны ледяной воды. Лёгкие горели, в боку закололо, но я не сбавляла скорости. Вперёд. За угол. На главную улицу, где есть люди, где есть машины, где есть кто угодно, только не он.

Сзади — шаги.

Тяжёлые, размеренные, ни капли спешки. Он не бежал. Он шёл. И всё равно нагонял.

Я свернула в арку. Вылетела на площадь, где обычно торговали овощами, но сейчас было пусто — ни палаток, ни продавцов. Только мокрые лотки и ржавые весы.

Шаги приближались.

Я оглянулась. Он был в десяти метрах. Пальто не развевалось, маска смотрела прямо на меня — и даже через пустые глазницы я чувствовала этот взгляд. Холодный. Жадный. Узнающий.

— Убирайся! — крикнула я, срывая голос. — Отвали от меня!

Он не ответил. Не ускорился. Не замедлился. Просто шёл. Спокойно. Уверенно.

Я побежала дальше.

Мимо заколоченных кафе, мимо старых фонтанов, мимо церкви, где когда-то крестили моего отца. Ноги не слушались, колени подкашивались, ожог на руке пульсировал — и каждый удар болью отдавался в груди.

Я свернула в узкий переулок, надеясь, что он не пролезет или потеряет след. Но шаги не отставали. Они были везде — сзади, сбоку, даже надо мной, будто у него были крылья.

Я споткнулась о какой-то ящик, упала на колени, содрав кожу. Быстро вскочила, даже не оглядываясь, и побежала снова.

Слёзы текли по лицу, смешиваясь с утренней влагой.

За что? Почему ты не отстанешь? Что я тебе сделала?

Я бежала, и воздух превратился в стекло — каждый вдох резал лёгкие, каждый выдох выходил хрипом. Ноги несли сами, кроссовки скользили по мокрой брусчатке, и я молилась, чтобы он отстал, чтобы это был просто сон, чтобы я проснулась у Лучии на диване и поняла, что ничего этого не было.

Но боль в боку пришла внезапно — не резкая, не острая, а какая-то электрическая, судорожная, будто внутри меня кто-то нажал на кнопку и всё тело свело.

Я закричала.

Звук вырвался из горла сам — хриплый, надрывный, не похожий на мой голос. Ноги подкосились, колени ударились о мокрый асфальт, и я упала, не в силах пошевелиться.

Тело не слушалось — мышцы одеревенели, пальцы скрючило, а в груди всё горело. Шокер. Я поняла это, когда тень накрыла меня сзади.

Он поймал меня за плечи. Руки — в чёрных перчатках, холодные, жёсткие — обхватили меня, прижимая к себе.

Я извивалась, пыталась ударить его локтем, но тело не слушалось — только мелко, противно дрожало, будто меня пропустили через мясорубку и собрали обратно на скорую руку.

— Отпусти! — закричала я. — Отпусти, урод!

Он молчал. Только тащил. К переулку — чёрному, узкому, где даже утром не бывает солнца. Я пыталась уцепиться за стены, за углы домов, но пальцы скользили по мокрому камню. Он был сильнее. Намного сильнее. И молчал. Всё молчал.

В переулке он развернул меня и прижал спиной к стене. Холодная штукатурка впилась в лопатки, в затылок, в обожжённую руку. Я закричала снова — но он зажал мне рот ладонью.

— Тихо, — шепнул он. — Тихо, птичка.

Голос. Я узнала этот голос — низкий, хриплый, с той пугающей нежностью, от которой волосы встают дыбом. Орион.

Он сжал мою шею.

Не сильно — сначала просто обозначил хватку. Пальцы легли на горло, под подбородок, и я почувствовала, как цепочка с птичьим крылом впивается в кожу. Он смотрел на меня сквозь прорези маски, и я не видела его глаз, но знала — они чёрные, расширенные, безумные.

— Ты бегаешь от меня, — сказал он. — Всё бегаешь. А я ведь твой единственный друг, Аннабель. Кто ещё спасёт тебя от папочки? Кто ещё найдёт твою собаку?

— Каспер, — выдохнула я. — Где он?

— Жив. — Он провёл большим пальцем по моей скуле. — Пока жив. Но это зависит от тебя, птичка. Только от тебя.

Я попыталась вырваться — дёрнулась, ударила его в грудь свободной рукой. Он даже не шелохнулся. Только сжал мою талию — второй рукой, жёстко, до хруста, вдавливая меня в стену так, что у меня перехватило дыхание.

— Не надо брыкаться, — прошептал он мне в макушку. — Мне нравится, когда ты сопротивляешься. Но сейчас не время.

— Отпусти...

— Нет.

Он душил меня не сильно — но достаточно, чтобы воздух проходил через раз. Я задыхалась, хватала ртом туман, который клубился в переулке, и чувствовала, как сознание начинает плыть.

— Ты не знаешь, — голос его был странным, каким-то отстранённым, будто он говорил не со мной, а с кем-то внутри себя. — Ты не знаешь, как я скучал. Как я считал минуты. Как я хотел вырвать эту дверь и прийти к тебе. Но я ждал. Видишь, какой я терпеливый?

Он наклонил голову, маска чуть сдвинулась, и я увидела край его челюсти — острую, с небритой щетиной.

— А ты не ждала. Ты убегала. Ты написала этим своим подружкам, но не мне. Почему, Аннабель?

Я не ответила. Не могла. Ладонь на горле сжалась чуть сильнее — я закашлялась, слёзы брызнули из глаз.

— Потому что боишься, — ответил он сам за себя. — Потому что знаешь: только я могу тебя защитить. И только я могу причинить тебе такую боль, от которой ты никогда не оправишься.

Он застонал. Я слышала этот звук — низкий, гортанный, вырвавшийся из груди, когда мои слёзы упали ему на перчатку. Он замер, опустил взгляд на свою руку, где блестела влага, и провёл пальцем по моим щекам — медленно, аккуратно, собирая каждую слезинку.

— Твои слёзы, — прошептал он. — Они пахнут солью и страхом. Я помню этот вкус. Ты ещё помнишь, птичка? Как я пил их в палате? Как ты кричала? Как умоляла?

Он гладил моё лицо — грубо, но почти нежно. Пальцы в перчатках были холодными, но от них исходил жар — какой-то неестественный, будто под ними горело пламя.

— Не плачь, — сказал он вдруг. — Я ненавижу, когда ты плачешь... нет, вру. Люблю. Когда ты плачешь, ты становишься настоящей. Не той фарфоровой куклой, которую слепил твой отец. Живой. Моей.

Он убрал руку с горла. Я вдохнула — жадно, глубоко, захлёбываясь воздухом. Но свободы не почувствовала. Он всё ещё держал меня за талию, прижимая к стене, и я была в его власти — как в тот раз, в палате, когда он пил мою кровь.

— Каспер, — прошептала я. — Пожалуйста, скажи, он...

— Он жив, — повторил Орион. — Но он в опасности. Как и ты. Только я могу вас спасти. Только я.

Он приблизил маску к моему лицу. Я чувствовала его дыхание — горячее, рваное — через щели между костями.

— Никто не придёт, Аннабель. Твой отец пьян. Твоя мать спит. Твои подружки не знают, где ты. Только я. Всегда только я.

Он провёл большим пальцем по моей нижней губе — медленно, почти благоговейно.

— Я вырежу из твоей боли свободу. Обещаю. Но сначала... сначала ты должна перестать бежать. Ты должна принять. Что ты — моя.

Туман в переулке сгустился, стал плотным, как кисель. Я смотрела в пустые глазницы маски и не видела конца. Только тьма. Бесконечная. И его голос, который проникал в голову, в сердце, в каждую клетку.

— Скажи «да», — прошептал он. — Скажи, и я отведу тебя к нему. К Касперу.

Я молчала.

Слёзы текли по щекам. И он собирал их. Одну за одной. Я рыдала, захлёбываясь слезами, и пыталась отстраниться — била его в грудь, в плечи, царапала пальцами чёрную ткань пальто, но он был стеной. Не двигался. Не отпускал.

— Нет... нет... хватит... хватит! — голос сорвался на хрип, я замотала головой, волосы прилипли к мокрым щекам. — Отдай Каспера! Отдай его, слышишь?!

— Тихо.

Он зажал мне рот ладонью. Жестко, так что пальцы впились в щеки, а мои крики превратились в булькающее мычание. Я дёрнулась — он прижал меня сильнее, вдавливая затылок в штукатурку.

— Ещё одно слово, и я заставлю тебя замолчать навсегда, — прошептал он. — Не испытывай моё терпение, птичка.

Свободной рукой он приподнял маску — череп сдвинулся вверх, открывая его подбородок, губы, острые скулы. Я замерла, глядя на его рот, на тень щетины, на то, как он облизнулся, будто предвкушал.

— Хочешь увидеться с псом? — спросил он. — Тогда не дёргайся.

Он убрал руку с моей талии — я на секунду поверила, что отпустит. Но он просто перехватил удобнее. А потом наклонился и укусил меня за щёку.

Я закричала.
Подписывайтесь на мой телеграмм канал — @safaeliaraine там будет вся инфа🫶🏻