Глава 29.Урок отца.А
Я пришла домой и с порога поняла, что здесь что-то не так.
Тишина. Не та, пустая, когда родители на работе, а другая — плотная, вязкая, будто кто-то накрыл дом колпаком и выкачал весь воздух. Даже часы в холле не тикали. Я замерла на пороге, чувствуя, как каблуки утопают в мягком ворсе коврика.
— Мама? — позвала я, но голос прозвучал глухо.
Никто не ответил.
Каспер, который протиснулся мимо меня в коридор, вдруг прижал уши и начал медленно пятиться назад, вжимаясь мне в ноги.
— Что ты, Кас? — прошептала я. — Что там?..
Пёс заскулил — тихо, протяжно, как сирена где-то вдалеке.
Я шагнула внутрь.
Гостиная. Стерильно чистая, как всегда. Мамины безделушки на полках, папин «Financial Times» на журнальном столике. Всё на своих местах. Слишком на своих местах.
Я обошла диван, и ноги сами остановились.
На полу, в центре гостиной, лежал мамин халат. Распахнутый, словно его сбросили на ходу, рукава вывернуты — так, будто кто-то стаскивал его с тела, не расстёгивая пуговиц. Рядом — один тапок. Второй валялся у камина, носком к решётке.
— Мама? — повторила я, и в голосе уже дрожь.
Каспер рванул к лестнице, лай — резкий, отрывистый. Я бросилась за ним, перепрыгивая через ступени, срывая ногти о перила.
Второй этаж. Коридор.
Дверь в родительскую спальню была приоткрыта. Из щели пробивался тусклый свет.
Я толкнула дверь.
Кровать была пуста. Простыни смяты, одеяло сброшено на пол, подушки разбросаны — две на полу, одна у изголовья, на ней бурое пятно. Я не знала, что это — вино или кровь. И не хотела знать.
— Папа? — крикнула я в пустоту. — Отец!
Никто.
Я прошла в ванную. Пусто. Плитка холодная, на раковине засохшая зубная паста — мамина, с мятой. Её щётка валялась в унитазе.
Что-то сзади щёлкнуло.
Я обернулась.
В дверях стоял отец.
Я застыла, глядя на него, и внутри всё оборвалось. Он стоял в дверях ванной, загородив проход. На нём была только нижняя рубашка, расстёгнутая, грязная, и домашние штаны, которые держались на одном ремне. Лицо красное, глаза мутные — он был пьян. Не просто пьян, а в том состоянии, когда слова уже не работают, когда остались только кулаки и зубовный скрежет.
Я сделала шаг назад, уперлась поясницей в холодный край раковины.
— Папа, ты...
Он не дал договорить.
Шаг вперёд, и его рука взлетела. Я успела только втянуть голову в плечи, но удар пришёлся в скулу — открытой ладонью, не кулаком, но с такой силой, что голова мотнулась и ударилась о зеркало. Край зеркала впился в затылок, посыпались осколки. Я не закричала, только выдохнула, хватая ртом воздух, который сжался в лёгких.
— Ты, — прорычал он, — ты мне всю жизнь сломала.
Он схватил меня за волосы — пучок, который я так и не успела распустить, — и дёрнул вниз. Я рухнула на колени прямо в битое стекло, осколки впились в коленные чашечки, и боль оказалась настолько острой, что я заорала.
— Отец, пожалуйста, я не...
— Молчать! — заорал он.
Его рука, всё ещё вцепившаяся в мой затылок, прижала моё лицо к полу. Я чувствовала запах ковролина, пыли и его перегара. Стекло резало щёку, я слышала, как оно хрустит под моей кожей.
Он занёс ногу и ударил меня по рёбрам. Обувь — тяжёлые домашние тапки на толстой подошве — но удар был таким, что рёбра хрустнули, и я почувствовала, как внутри что-то сместилось. Воздух вышел свистом, и я захлебнулась им, не в силах выдохнуть обратно.
— Папа, — прошептала я в ковёр, — папа, больно...
— Больно? — он усмехнулся, переставляя ногу. — Сейчас я покажу тебе, что такое боль.
Он наступил мне на руку — правую, ту, которой я писала отчёты, которую Орион целовал вчера в палате. Подошва вдавила пальцы в стекло, я услышала, как хрустят мои собственные кости.
И тогда я закричала так, что в ушах зазвенело.
Каспер. Я услышала его лай — сначала из-за двери, потом ворвался в ванную и вцепился отцу в ногу. В икру. Зубами. С хрустом, с мясом, с рычанием, которое я никогда от него не слышала.
Отец взвыл, отпустил мою руку, отшатнулся и ударил Каспера ногой — в грудь, так, что доберман отлетел к стене и ударился головой о косяк. Пёс взвизгнул, но не отпустил. Он снова бросился на него, снова вцепился, и отец, шатаясь, начал бить его по голове — кулаком, ребром ладони, чем попало.
Я не помню, как встала. Как выбежала из ванной, как споткнулась о халат на лестнице. Помню только, что в руке был кусок стекла — острый, холодный, который я сжимала так, что лезвие разрезало ладонь.
Я перехватила его поудобнее. Вошла в спальню.
Отец всё ещё бил Каспера. Пёс уже почти не рычал — только хрипел, и его кровь разлеталась по светлому ковру красными брызгами.
Я не думала. Я просто сделала шаг и воткнула стекло ему в спину.
Не глубоко, он дёрнулся, оглянулся — и в его глазах я увидела не боль, не удивление, а ярость. Дикую, животную.
Он замахнулся, но я уже бежала.
Вниз. К двери. Босиком по осколкам, по крови, по чему-то мокрому. Я вылетела на улицу, не помня себя, и побежала в никуда.
За спиной лаял Каспер. Но я не оборачивалась.
Слёзы текли, размазываясь по щекам, по подбородку, шее. Соль попадала в трещины на губах — там, где Лоран вчера ударила тростью.
Голова рвалась на части: за что? почему так больно? почему я всегда получаю удар в ответ на то, что просто пытаюсь дышать?
Выстрел хлестнул по ушам.
Я взвизгнула — не от пули, от звука. Пуля ушла в стену справа, выбив щепку из дверного косяка. Отец промазал. Или не хотел попадать. Или хотел, но рука дрогнула.
Я не смотрела. Я бежала.
Но он нагнал. Его пальцы — жесткие, мозолистые, пахнущие табаком и виски — вцепились мне в локоть, сжали так, что кости хрустнули. Дёрнул, разворачивая к себе.
— Ты! — выплюнул он мне в лицо. — Всё из-за тебя! С кем ты связалась, шлюха?!
Я замотала головой, пытаясь вырваться. Он тряс меня, как тряпичную куклу.
— Меня отчитали! — заорал он. — Чуть не уволили! Риццо звонил, сказал, что его начальство из Рима интересуется, в какой психушке у них работает медсестрой дочь Оливера Волато! Думаешь, кто это организовал? Думаешь, кто подал сигнал?
Я не знала. Я ничего не знала. Только чувствовала, как его пальцы впиваются в синяк на моём плече.
— Тот, с кем ты связалась, занёс это дерьмо в мой дом! — он брызгал слюной, и капли попадали мне на лицо, смешиваясь со слезами. — Он хочет меня уничтожить через тебя! Через мою же дочь! Сука!
Он потащил меня вверх по лестнице. Я спотыкалась, падала, сдирала колени о ступени — уже и без того разодранные.
— Папа, пожалуйста, я ничего не делала, я не знаю, о чём ты...
— Заткнись!
В моей комнате он затолкал меня внутрь так, что я влетела в стену у кровати. За спиной хлопнула дверь. Щёлкнул замок.
Я обернулась.
Отец стоял в двух шагах. Дышал тяжело, шумно, как загнанный бык. В руке — пистолет. В другой — нож. Оскаленный, широкий, с зазубринами. Я не знала, откуда он у него. Не знала, зачем.
Пощёчина прилетела раньше, чем я успела моргнуть.
Такой жесткой, что голова мотнулась, и я ударилась виском о косяк шкафа. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли чёрные пятна. Я сползла по шкафу на пол, цепляясь за ручки, чтобы не упасть лицом вниз.
Отец навис сверху. Схватил мою левую руку — ту, которой я держалась за шкаф, — и прижал к полу. Вдавил каблуком мои пальцы, чтобы не дёргалась.
Холод лёг на предплечье. Лезвие. Шершавое, с зазубринами. Он приставил его к внутренней стороне руки — там, где тонкая кожа, где просвечивают вены, где бьётся пульс.
— Папа... — прошептала я, глядя на нож.
Он нажал. Не сильно. Просто обозначил давление.
— Ты будешь кричать, — сказал он спокойно. — Сейчас будешь очень громко кричать, Аннабель.
Я закричала.Не потому, что он порезал. Он ещё не начал. Я закричала от того, что поняла — сейчас начнёт. И никто не придёт. Мать не придёт. Соседи не придут. Даже Каспер не придёт — он лежит где-то внизу, в крови, и не может подняться.
Я закричала так, что сорвала голос — на первой же ноте.
Отец улыбнулся.
Слёзы текли, и я не вытирала их. Не было сил. Не было рук — одна зажата под его ботинком, другая прибита к полу его коленом. Я смотрела в потолок и думала: почему? за что я? что я сделала? почему мама не идёт? она слышит? она знает? может, её тоже... нет. не думать. не думать.
Я просто хотела танцевать. Я просто хотела, чтобы меня не били. Я просто хотела, чтобы хоть раз кто-то сказал: «Ты хорошая, Аннабель. Ты не виновата».
Я не помню, когда в последний раз слышала эти слова. Может, никогда..
Отец отпустил мою руку. На секунду. Я дёрнулась, но он уже сжимал что-то другое. Металлический щелчок — зажигалка. Пламя — жёлтое, синее по краям — лизнуло воздух. Он поднёс его к лезвию ножа. Держал так, пока сталь не начала темнеть, покрываясь копотью. Потом ещё раз щелчок — зажигалка погасла, но в пальцах осталась. Он сжал её вместе с ножом.
— Папа... — прошептала я.
Он опустился на колени рядом. Прижал нож к моей руке — не лезвием, плашмя, ещё горячим. Кожа зашипела. Запах — палёное, сладковатое, как от утюга, когда мама гладила его рубашки и отвлеклась на телефон.
Я закричала. Хрипло, надрывно, глотая слёзы, которые текли в рот, солёные и тёплые.
— Папа! Папа, умоляю! Хватит! Ты пьян!
Он не слушал. Он прижал зажигалку — ту самую, которой только что грел нож, — к тому же месту. Металлический корпус обжигал сильнее лезвия. Я слышала, как трещит кожа.
— Папа! — крик перешёл в хрип. — Папочка, прошу! Я всё сделаю! Я буду танцевать, я буду молчать, я не пойду в больницу, я...
Он поднял голову. Глаза мутные, но в них что-то мелькнуло. Не жалость. Удовольствие.
— Ты не послушная, — сказал он ровно. — Ты никогда не была послушной.
— Буду! — завыла я. — Клянусь! Буду послушной! Я уволюсь, я не выйду из дома, я..я..
— Поздно.
Он убрал зажигалку. Убрал нож. Я думала — всё. Отпустит. Но он просто сменил хватку.
Схватил меня за горло.
Пальцы сомкнулись на шее — там, где уже была цепь, где были его следы, где шрам от зубов Ориона ещё не зажил. Надавил на кадык. Я захрипела, открывая рот, как рыба, выброшенная на берег.
— Твой любовник, — прошипел он мне в лицо, — думает, что может мной командовать. Он присылает своих людей, они звонят моему начальству, они грозят мне тобой. Думает, что я испугаюсь.
Он сжал сильнее. В глазах потемнело.
— А я не боюсь, Аннабель. Я злюсь. Очень. Сильно. И ты ответишь за его наглость. Своей кожей. Своей кровью. Своим...
Он не договорил.
Дверь за его спиной с грохотом вылетела.
Я не видела, кто. Только тень — высокую, чёрную, быструю.Отец дёрнулся, отпустил меня, попытался встать.
Удар. Глухой, мясной. Отец сложился пополам и рухнул на пол лицом вниз.
Я лежала, глядя в потолок, и не могла пошевелиться. Только слёзы текли. Теперь беззвучно.
Кто-то наклонился надо мной. Рука — тёплая, но не нежная — коснулась моего лица, убрала волосы со лба.
— Птичка, — голос хриплый, надорванный. — Я же говорил: никто не посмеет тебя тронуть.
Веки тяжёлые, глаза закрывались, проваливаясь в темноту.
***
Я открыла глаза. Потолок — мой, розовый, с лепниной по краям. Знакомый. Безопасный. Но боль в руке была незнакомой — острой, пульсирующей, будто под кожу засунули уголёк и забыли вытащить.
Я повернула голову. Мама сидела на краю кровати, склонившись надо мной. Её пальцы — холодные, пахнущие кремом — намазывали что-то белое на моё предплечье. Жгло. Я дёрнулась.
— Тише, тише, — мама не подняла головы. — Это от ожога. Не дёргайся.
Ожог. Я посмотрела на руку. Кожа красная, вздувшаяся, с чёткими границами — прямоугольник от зажигалки и пятно от лезвия. Края пузырились, и сквозь прозрачную жидкость под ними просвечивало мясо. Я не помнила, чтобы отец так сильно давил.
Он давил. Я вспомнила его глаза. Мутные, пьяные, но с таким холодом, от которого кровь стынет.
— Ты проснулась, — мама подняла голову, и я увидела её лицо. Сухое, без слёз, без эмоций. Только тени под глазами и чуть подрагивающие губы. — Отец был пьян. Ты знаешь, он не контролирует себя, когда пьёт.
Пьян. Конечно, пьян. Всегда пьян, когда бьёт. Всегда пьян, когда я потом считаю синяки.
— Ты лежала на полу, — продолжила мама, накладывая поверх мази марлю. — Он тоже. Его кто-то ударил. Я не знаю кто. Когда я пришла, он был в твоей комнате лежал в коридоре на полу, ты на кровати. Раны уже были обработаны. Кто-то успел..
Она замолчала.
— Никого не было, — закончила она. — Только ты и он. И кровь на ковре.
Кровь. Я села, и мир перед глазами качнулся. В ушах зашумело.
— А Каспер? — спросила я. Голос чужой, хриплый.
Мама отвела взгляд.
Я замерла.
— Мама. Где. Каспер.
Она молчала. Смотрела в сторону, на окно, за которым уже серело — скоро утро. Или вечер. Я не знала, сколько прошло.
— Мама, — повторила я. — Где моя собака?
— Его нет, — выдохнула она. — Кровь есть на площадке. Следы до двери. Много. Я... я не знаю, жив он или...
Я не дослушала.
Встала. Ноги не держали, я упала на колени, но поднялась, вцепившись в край кровати. Ожог на руке пульсировал, разрывал кожу.
— Ты была тут? — спросила я, глядя на мать. — Ты была здесь, когда...
Она молчала.
— Мама! — закричала я, и голос сорвался. — Ты была? Ты слышала? Ты видела, что он делает? Он жёг меня! Зажигалкой! Он прижигал меня, как скотину!
— Я не успела...
— Ты не успела?! — я засмеялась, и смех перешёл в рыдание. — А когда успеваешь? Когда он меня бил ремнём? Когда называл жирной свиньёй? Когда? Когда ты успеваешь, мама?!
Она встала, поправила халат.
— Он твой отец, — сказала она глухо. — Он не хотел.
— Не хотел?! — я вытерла нос тыльной стороной ладони — здоровой, не обожжённой. — Он приставил нож к моей руке! Он прижигал меня зажигалкой! А ты... ты делаешь ему мазь?
Мама сжала губы в тонкую линию.
— Аннабель, прошу...
— Где Каспер? — перебила я. — Ты видела его? Он живой? Он кровью истёк, мама! Там лужа крови! Твою мать, где моя собака?!
Она вышла.
Просто развернулась и вышла, оставив дверь открытой. Я слышала, как её шаги затихают в коридоре, а потом хлопает дверь их спальни.
Я зарыдала. Села на пол, прямо на ковёр, где ещё остались тёмные пятна — не отмыли, не успели, не захотели. Обхватила голову руками, сжимая волосы, и завыла. Громко, не стесняясь, не зажимая рот.
Я просто хотела быть хорошей. Я старалась. Я танцевала до крови, я молчала, когда он бил, я не жаловалась, я не кричала. Я была послушной. Я была тихой. Я была идеальной. Но этого никогда не достаточно. Этого никогда не будет достаточно.
Каспер. Мой Каспер. Белый, тёплый, мой единственный друг. Он лежал в луже крови, потому что защищал меня. А я не смогла защитить его. Я убежала. Я оставила его там. С ним. С отцом.
Я убила свою собаку.
Я.
Только я.
Отец прав. Всё из-за меня.
Я сидела на полу, обхватив колени, и раскачивалась вперёд-назад. Слёзы текли по щекам, по подбородку, падали на ожог, и боль от этого была почти приятной — она хоть что-то объясняла.
Почему мама ушла?
Почему она никогда не остаётся?
Почему она не обнимет? Не скажет: «Ты не виновата»?
Потому что я виновата. Я всегда виновата. Я родилась виноватой.Я подняла голову. В дверях никого. Только коридор, тёмный, пустой. И запах — крови и мази от ожогов.
— Каспер, — прошептала я. — Прости меня. Пожалуйста, только будь жив. Пожалуйста.
Я встала. Еле как. Ноги не держали, подкашивались, и я хваталась за стены, за косяки, за воздух — за что угодно, лишь бы не упасть снова. Ожог на руке пульсировал, и каждый удар сердца отдавался в красную, вздувшуюся кожу. Я поднесла руку к лицу.
Мать наложила повязку — неровно, кое-как, края марли торчали, сквозь бинты проступала жёлтая жижа. Стоило мне пошевелить пальцами, как боль простреливала до локтя, до плеча, до самой шеи, где уже горело старое клеймо.
Обработала. Я вспомнила её лицо — никакого ужаса, никакой дрожи в руках. Мать. Она делала это так же равнодушно, как мыла посуду или протирала пыль. Он был пьян. Он не хотел. Он твой отец.
Я сжала зубы, перешагнула порог и пошла в ванную.
Там не было больше крови. Кто-то вытер, смыл, замылил дочиста. Кафель блестел под лампой, белый, стерильный, как операционная. Только в швах между плитками забилась чернота — туда, где вода не достала. Я опустилась на колени, провела пальцем по щели. Подушечка стала влажной, запахло железом.
Кровь Каспера.
***
Я вымыла лицо. Вода была ледяной, я открыла кран на полную, плескала в лицо, в глаза, в рот, пытаясь смыть с себя этот день.
Смотрела в зеркало. На меня смотрело чужое лицо — распухшее, красное, с разбитой губой и кругами под глазами, как у покойника. Волосы выбились из пучка, висели мокрыми сосульками.
Я заплакала. Сначала тихо — всхлипы застревали в горле, рвались наружу беззвучно. Потом громче, на выдохе, с хрипом. Опустилась на пол, прямо на холодный кафель, обняла колени и зарыдала в них, захлёбываясь слюной и слезами.
Каспер. Где ты? Ты жив? Ты не можешь умереть. Ты — единственный, кто не предавал. Ты единственный, кто любил меня просто так. Не за балет, не за фигуру, не за деньги. Ты любил меня, когда я плакала. Когда меня били. Когда я была неидеальной. Ты любил меня всю.
Я поднялась. В комнате было темно, штора задёрнута, лампа на тумбочке не горела. Я включила её — жёлтый круг упал на кровать, на разбросанные бинты, на пузырёк с мазью.
Пузырёк. Мать оставила. Даже не убрала.
Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной, сползла на пол. Не знала, что делать. Встала. Прошла к окну — дёрнула штору, посмотрела на улицу. Темно. Вороны на карнизе. Они сидели и смотрели на меня своими мутными глазами.
— Чего вам надо?! — закричала я. — Чего вы все от меня хотите?!
Они молчали.
Я отошла к кровати. Села. Встала. Пошла к шкафу — открыла, закрыла. К комоду — выдвинула ящик, задвинула обратно. Не знала, что искать. Не знала, чего хочу.
Я рвала волосы. Схватила прядь у виска, дёрнула — боль обожгла кожу, но я не остановилась. Ещё. Ещё. Пучок рассыпался, волосы падали на плечи, на пол, застревали между пальцев.
— Зачем?! — крикнула я в пустоту. — Зачем ты это сделал? Зачем ты убил его? Он ничего тебе не сделал! Он просто защищал меня! Защищал от тебя, ублюдок!
Я задыхалась. Воздух не шёл в лёгкие, будто кто-то запечатал горло изнутри. Я открывала рот, хватала ртом кислород, но он не держался — вылетал обратно, не успевая напитывать кровь. Комната поплыла, углы сдвинулись, потолок навалился.
Я не могу дышать. Я не могу. Я сейчас задохнусь. И никто не придёт. Мать не придёт. Отец не придёт. Каспер не придёт. Даже Орион не придёт.
— Мама! — закричала я и тут же зажала рот ладонью. — Мама, помоги! Я задыхаюсь! Мама!
Тишина.
Ни шагов. Ни звука.
Она не придёт. Она никогда не приходит.
Я упала на колени, сжала голову руками, вцепилась ногтями в кожу, оставляя красные полосы.
— Я одна, — прошептала я. — Я всегда одна. Даже когда они рядом — я одна. Потому что они не видят меня. Они видят проект. Они видят собаку. Они видят дочь, которую можно бить. Но не меня. Просто не меня.
Я закричала. Громко, надрывно, с хрипом и слезами, срывая связки, выплёвывая лёгкие. Крик шёл из живота, из самого дна, где копилась годами тишина. Я кричала и не могла остановиться, будто если я замолчу — взорвусь или растворюсь, исчезну, превращусь в пыль.
Крик бился о стены, отражался от зеркала, возвращался ко мне многократно усиленный. Я кричала имя отца. Кричала имя Каспера. Кричала свою собственную боль, которая не помещалась в груди.
Он затих сам. Не потому, что я захотела — просто связки отказали. Я издала последний хрип и осела на пол, обмяклая, пустая, выпотрошенная.
Лежала на ковре, глядя в потолок. Слёзы ещё текли, но уже беззвучно.
Я не знала, что делать. Ничего. Абсолютно ничего. Встать? Лечь? Позвать кого-то? Закрыть глаза и не просыпаться?
— Каспер, — выдохнула я. — Ты где? Мне страшно. Мне очень страшно. Я не хочу быть одна. Пожалуйста, вернись.
Тишина.
Я встала. Пошла к двери. Открыла. Коридор пуст, свет не горит. Только запах — всё тот же, железа и мази. Я прошла к лестнице. Внизу темно, только уличный фонарь пробивается сквозь щели в шторах, рисуя на полу полосы.
— Каспер, — позвала я шёпотом.
Никто не заскулил. Никто не подошёл.
Я вернулась в комнату. Села на кровать. Обхватила себя руками — левую ладонь прижала к обожжённому предплечью, и боль от этого была единственным, что напоминало мне, что я ещё жива.
Жива. А он?
Я встала резко, будто меня подбросило. Слёзы ещё текли, но я их вытерла — грязными, дрожащими руками, размазывая сопли по щекам. В голове гудело, в груди жгло.
Я схватила телефон с тумбочки. Пальцы не слушались, экран прыгал, но я открыла чат. Лучия. Джулия. Наши девочки. Единственные, кто хоть раз смотрел на меня без презрения. Я не знала, зачем пишу. Не знала, что скажу. Но пальцы летали по клавиатуре, будто сами.
Я:—девочки,мне очень плохо,приезжайте пожалуйста—пожалуйста
— я не могу больше одна,я всё расскажу
— заберите меня отсюда
Ответы пришли через минуту. Лучия написала: «Выезжаем. Держись. Где ты?» Джулия: «Белла, что случилось? Мы уже едем. Не делай глупостей, слышишь?» Я не ответила. Взяла телефон. Сунула в карман джинсов.
Таблетки. Я открыла тумбочку, выгребла всё, что было. Три пачки — успокоительное, снотворное, обезбол. Всё, что мать оставила после своей бессонницы, всё, что отец выписал для суставов, всё, что я стащила из больницы. Сунула в другой карман. Поставила. Не знала зачем. Просто взяла.
Первый этаж.
Бежала, не глядя по сторонам. Споткнулась о ступеньку, упала на колено — ожог прострелил до плеча, я зашипела, но встала. Побежала дальше. В прихожей нашарила кроссовки. Не глядя — какие попались. Зашнуровать не успела, шнурки волочились по полу, но плевать. Плевать. Плевать.
Я вылетела за ворота.
Охрана даже не подняла головы — сидел в своей будке, пялился в телефон. Они никогда не смотрят. Никогда. Даже когда я кричу.
Я бежала по улице. В горле клокотало, слёзы текли по щекам, и я не вытирала их. Ветер трепал волосы, шнурки хлестали по асфальту.
Вороны на проводах провожали меня взглядами. Я не знала, куда бегу. К Лучии. К Джулии. К ним. В «Белый исток». К людям, которые хотя бы сделают вид, что им не всё равно.
Пожалуйста. Только не оставляйте меня одну. Я больше не могу. Не могу слышать эту тишину. Не могу чувствовать эту боль. Не могу знать, что Каспер где-то там, истекает кровью, а я... а я даже не нашла его.
Я бежала, пока лёгкие не начали гореть. Остановилась у фонаря. Согнулась, уперев руки в колени, тяжело дыша. Слёзы капали на асфальт, на мои развязанные кроссовки.
Только бы они приехали. Только бы не бросили.
Телефон завибрировал. Я достала, посмотрела на экран сквозь пелену.Лучия: «Через 10 минут будем на площади. Ты где?»
Я написала: «У фонтана. Я жду».
И пошла дальше. К фонтану. К подругам. К чему-то, что ещё не предало.
Подписывайтесь на мой телеграмм канал — @safaeliaraine там будет вся инфа
Пожалуйста, если вам нравится книга, не забывайте ставить звёздочки за главы — этим вы очень мотивируете меня продолжать.Спасибо🤍