Крах непорочности.Оковы тьмы

Я тяжело вздохнула, чувствуя, как с каждым шагом накрахмаленная ткань нового халата неприятно царапает шею, напоминая о следах его пальцев.
Ноги казались чужими, налитыми свинцом. Я направилась обратно в ординаторскую.

Я до сих пор не до конца понимала, почему нам выделили именно это помещение — по регламенту мы должны были ютиться в совершенно другой комнате, тесной и прокуренной, но руководство внезапно расщедрилось. «Нам же лучше», — пронеслось в голове горькое эхо, хотя сейчас мне было глубоко плевать на комфорт.

Единственное, чего хотелось — это чтобы стены перестали давить.Как только я переступила порог, мир перед глазами качнулся. Резкий приступ головокружения заставил меня замереть на месте.

Я вцепилась пальцами в косяк, зажмурилась, пережидая, пока серые пятна перестанут плясать перед глазами. В висках застучало: *тук-тук, тук-тук* — ритм Ориона, который он обещал оставить внутри меня.

Сделав над собой усилие, я прошла вглубь комнаты. Каждый метр давался с трудом. Я буквально рухнула на жесткий стул, чувствуя, как позвоночник готов осыпаться в трусы.

С глухим стуком я бросила на стол пачку бумаг, которую всучил мне Риццо.
Истории болезней. Новые судьбы. Новые кошмары.

Я положила руки на стол и на секунду уткнулась лбом в прохладную поверхность бумаги, вдыхая запах типографской краски. Плечо под пленкой зудело, порез на предплечье неприятно стягивало, а перед глазами всё еще стоял Орион, слизывающий кровь с моих пальцев.

Нужно было начинать работать, нужно было стать той самой «железной» Аннабель, но сейчас я чувствовала себя лишь пустой оболочкой, которую забыли выбросить.

Я заставила себя выпрямиться. Спина отозвалась ноющей болью, но я проигнорировала её, потянувшись к стопке бумаг. Пальцы всё ещё подрагивали, когда я вытянула первую карту.

Глаза никак не хотели фокусироваться на мелком, прыгающем шрифте назначений Риццо.

На краю стола лежала чья-то ручка — простая, дешёвая, с покусанным колпачком. Я сжала её так сильно, что грани впились в ладонь.

Мне нужно было зацепиться за реальность, за сухие факты, за чужие диагнозы, чтобы не провалиться обратно в тот сумрак, где Орион шептал мне о любви.

Я открыла блокнот и начала записывать:
Палата 14. Синьор Галло. Шизоаффективное расстройство. Повысить дозировку нейролептиков. Следить за отказом от еды.

Палата 18. Элиза. Клиническая депрессия, суицидальные наклонности. Убрать все острые предметы, включая пластиковые столовые приборы. Круглосуточный мониторинг.

Ручка царапала бумагу с противным, резким звуком. Каждый раз, когда я выводила слово «острый» или «кровь», плечо под накрахмаленным халатом начинало жечь с новой силой. Клеймо будто пульсировало, напоминая о себе, требуя внимания.

— Так, — прошептала я сама себе, пытаясь отогнать навязчивый образ Ориона, спящего на моих бедрах. — Элизе нужен амитриптилин. Галло — галоперидол. Просто химия,просто работа.

Я писала быстро, почти агрессивно, заполняя страницу за страницей. Я выстраивала между собой и вчерашней ночью стену из медицинских терминов и графиков приема лекарств.

Но чем больше я писала, тем отчетливее понимала. Риццо методично заваливал меня работой, зная, что я не посмею отказаться. Он делал из меня такого же узника, как те, кто сидел за бронированными дверями.

Я отложила ручку и посмотрела на свои записи. Чернила размазались там, где я слишком сильно прижала ладонь. На белом листе остался отчетливый, грязный след — точь-в-точь как те пятна крови, которые я смывала с лица утром.

В ординаторской было слишком тихо. Я чувствовала, как за дверью коридор наполняется утренней суетой, звуками тележек с едой и приглушенными стонами больных, но здесь, за моим столом, время будто остановилось.

Я закрыла блокнот. Работа была сделана, но легче не стало. В голове всё ещё крутилась фраза бабки Марты: Вы оба уже на том берегу.

Она была права. Я могла менять халаты и писать отчеты сколько угодно, но запах Ориона и вкус его безумия уже пропитали меня насквозь.

Я закрыла блокнот, провела ладонью по шершавой обложке, словно пыталась стереть с неё то, что осталось только в моей голове. Ладонь саднила — мелкие порезы от осколков ещё не зажили.

Я поднесла её к свету, рассматривая тонкие красные линии, и подумала, что они похожи на трещины на старой фарфоровой кукле. Именно такой я себя и чувствовала — разбитой, склеенной на скорую руку, с трещинами, которые уже никогда не станут гладкими.

Где-то за стеной заливался звонком телефон, но никто не спешил подойти. Я встала, и пол под ногами качнулся вместе со мной. Я ухватилась за край стола, пережидая очередную волну головокружения.

— Синьорина Волато?

Я вздрогнула и обернулась. В дверях стоял молодой санитар — Стефано, кажется. Тощий парень с вечно испуганными глазами. Он замер на пороге, переминаясь с ноги на ногу.

— Доктор Риццо просил передать, — Стефано сглотнул, отводя взгляд. — Он говорит, что если вы закончили, можете идти. Сегодня он вас отпускает. Рано.

Это было так неожиданно, что я не сразу нашлась с ответом. Риццо, который ещё час назад совал мне новые истории болезней и требовал отчёты, вдруг отпускает? Что-то здесь было не так.

— Он сказал «почему»? — мой голос прозвучал хрипло, и я откашлялась.

Стефано пожал плечами, разглядывая носки своих разношенных кроссовок.

— Нет. Сказал передать, и всё. Сказал, вы выглядите... — он запнулся. — Что вы неважно выглядите. И что лучше отдохнуть дома.

— Дома, — повторила я, и это слово прозвучало как приговор.

Я взяла планшет с края стола. Странно было уходить днём, когда коридоры только начинали наполняться шумом процедур и обходов.

В проходе Стефано посторонился, пропуская меня, но я заметила, как он бросил быстрый взгляд на мою шею — туда, где воротник халата не до конца скрывал багровые разводы. Я одёрнула ткань, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Что ты там застыл? — голос прозвучал резче, чем я хотела. — Иди работай.

Стефано кивнул и растворился в коридоре, оставив после себя запах пота и страха. Я подумала, что, наверное, выгляжу действительно плохо, если даже он, никогда не отличавшийся сообразительностью, заметил это.

Я вышла из ординаторской, плотно прикрыв за собой дверь. Планшет под мышкой казался лишним — сегодня он уже не понадобится.

Я сделала несколько шагов по коридору и остановилась. Работа была сдана, голова гудела, и в груди поселилась странная, гнетущая пустота.

— Волато! — окликнули меня уже знакомым визгливым голосом.

Я обернулась. Риццо стоял в конце коридора, поправляя сползающие очки.

— Я вас отпустил, идите, — бросил он и добавил, когда я уже отвернулась: — И не забудьте — завтра в шесть утра. Ждём вас с новыми силами.

Я не ответила. Повернулась и пошла к выходу, чувствуя спиной его маслянистый, тяжёлый взгляд.

***

Ванна. Горячая вода, почти кипяток.

Я сидела в ней, пока кожа не покраснела, пока пар не затянул зеркало в тот самый липкий, непроницаемый туман.

Смывала. Хлорку. Кровь. Его запах — железо и антуриум, который, кажется, въелся в поры. Пальцы сморщились, но я всё терла мочалкой предплечье, то место, где меня полоснули.

Потом плечо — обожженное, под пленкой, которую я побоялась снимать.Оставила..

В моей комнате пахло псиной и спокойствием. Каспер лежал на коврике, но когда я вышла — халат на голое тело, мокрые волосы распущены, — поднял голову. Красные глаза уставились на меня. Он знал.

— Кас... — выдохнула я, рухнула на кровать, и он тут же подскочил, положил морду мне на колени.

Лизал мои пальцы. Долго. Вкусно, с присвистом, будто пытался зализать каждую царапину, каждый синяк, о котором я молчала.

Завибрировал телефон.

3:15. Лоран.

Я открыла сообщение — и воздух из легких вышибло.

Тренировка в 3:40. Не опаздывай. Я не потерплю твою «занятость», Аннабель. Балет ждал тебя достаточно долго.

— Твою мать, — выдохнула я в пустоту. — Ебаная твою мать.

Каспер тихо заскулил, будто понял, о чем речь. Лоран. Мать ее. Опять этот черный, облегающий, как вторая кожа, костюм. Опять трость, которой она отбивает ритм — и заодно мои бедра.

Господи. Ее смуглая кожа — без единой морщины, будто вырезана из темного дерева. Волосы — черные, гладкие, собранные в такой высокий пучок, что кажется, он вот-вот порвет ей кожу на висках. Элегантная. Идеальная. И злая, как цепная сука.

Когда я только пришла в студию, подруги шептались: «У нее трость не для ходьбы. Она ей людей калечит».

Я тогда посмеялась. А потом Лоран ударила меня по внутренней стороне бедра за то, что я «недораскрылась» в жете.

Хрусталь в коленной чашечке не забыть.

— Кас, — я погладила добермана по голове. — Мне звонить, что я сплю? Или что меня ищут в морге?

Каспер лизнул нос. Не ответил.

Я рухнула лицом в подушку, накрываясь одеялом с головой. До тренировки — двадцать пять минут. Переодеться, собрать сумку.

— Бля... — в подушку, глухо, почти беззвучно.

Каспер устроился рядом, положив тяжелую голову мне на спину. Он уже понял: хозяйка не спит. Она просто лежит и считает минуты.

Ты слышишь их поступь?

Я замерла.Голос в голове. Не мой.

Они идут за тобой, птичка. Даже твоя тренерша — одна из них. Просто хочет сломать тебя по-своему.

Я сжала зубы так сильно, что заболели челюсти.— Хватит, — прошептала в подушку,Каспер зарычал — тихо, предупреждающе, поворачивая морду к окну.

Пять минут. Или вечность — я не поняла. В голове гудело, тело не слушалось, но я встала. Потому что если не встану — Лоран приедет сама. А этого я не переживу.

Собрала сумку на автомате. Пуанты — раз, два. Колготки — запасные. Бинты. Вода. Всё как всегда, но руки дрожали, когда я застёгивала молнию.

Надела футболку. Чёрную, свободную, чтобы скрыть повязку на плече. Сверху — брюки, спортивные, с удобными манжетами. В зеркало не смотрела. Знаю, что увижу — не хочу.

Каспер ждал у двери. Красные глаза в темноте горели как угли.

— Тихо, мальчик, — прошептала я, открывая дверь в коридор.

Дом спал. Слишком спал. Слишком тихо.

Отец не храпел в спальне. Мать не гремела посудой на кухне. Даже часы в холле, которые всегда тикали с этим мерзким, навязчивым «тик-так», молчали. Будто кто-то выдернул батарейки из всего дома.

Сердце забилось где-то в горле. Я замерла на верхней ступеньке, вцепившись в перила.

— Дура, — прошептала я себе. — Ты боишься тишины. С каких пор?

Я спустилась. Каспер за мной — бесшумно, как призрак.Входная дверь. Ручка холодная, липкая. Я повернула.

Темнота.Ни рассвета. Ни луны. Ни одной звезды. Только чёрное небо, которое нависло над улицей, как крышка гроба.

— А где... — начала я и осеклась.

Где рассвет? Время же... Уже должно светать. А здесь — ни проблеска. Будто кто-то сожрал солнце. Буквально.

Каспер заскулил. Тонко, жалобно, прижимая уши.

— Тише, Кас, — я погладила его по голове, и мои пальцы дрожали. — И так страшно. Не усугубляй.

Охрана у ворот даже не подняла головы. Сидел в своей будке, уткнувшись в телефон. Свет от экрана падал на его сонное, безразличное лицо. Ему плевать. Всем плевать.Мы вышли.

Виа Толедо спала. Ни машин, ни людей, ни бродячих кошек. Только фонари горели мёртвым жёлтым светом, выхватывая из темноты куски мокрого асфальта и мои собственные тени — их было две. Моя и Каспера.

Я подняла голову к небу.

Вороны.Их было много. Слишком много. Они кружили над крышами, над шпилями церквей, над старыми пальмами в чьих-то дворах.

Чёрные, бесшумные, они перемещались одной тёмной массой, будто кто-то управлял ими из одного центра.Стая.

Я замерла, глядя на них. Вороны не летают стаями. Они — одиночки. Пары. Семейные кланы, но не эта чёрная, клубящаяся туча, которая затянула полнеба.

— Кас, — прошептала я, — вороны же стаями не летают?

Пёс не ответил. Он смотрел вверх, и его хвост опустился ниже, почти касаясь земли.

А потом одна из них сорвалась с общей траектории. Плавно, почти лениво, она спикировала вниз и села на фонарный столб прямо передо мной.

Мутный глаз. Бельмо. Она смотрела на меня, склонив голову, и в её клюве что-то белело.

— Иди ты... — выдохнула я, отшагивая.

Ворона каркнула. Один раз. Резко, гортанно.

И стая над головой отозвалась — сотней глоток, которые разорвали тишину улицы.

Каспер зарычал. Я схватила его за ошейник и пошла быстрее,пуанты в сумке гулко стучали в такт шагам.Я шла по пустынным улицам, почти бегом, не оглядываясь на фонарные столбы, где сидели эти твари.

Каспер семенил рядом, его когти сухо цокали по асфальту, и этот звук был единственным, что связывало меня с реальностью.

Здание студии выросло из темноты внезапно — холодное, монументальное, с тяжелыми дубовыми дверями. Я рванула ручку на себя. Внутри пахло канифолью, старым паркетом и потом — тем самым запахом «успеха», который я ненавидела каждой клеткой своего тела.

В раздевалке было пусто. Снова. Тишина здесь была другой — не зловещей, как на улице, а стерильной и строгой. Я всегда была здесь одна; те три или четыре раза, когда я пересекалась с другими девочками, заканчивались лишь холодными кивками и шепотом за спиной.

Для них я была «дочкой опасного отца», для себя — тенью в пуантах.— Сидеть, Кас. Тихо, — прошептала я, заталкивая пса в самый дальний угол за вешалками с костюмами. — Если Лоран тебя учует, она выставит нас обоих, а отец добавит мне дома. Сиди и не дыши.

Доберман послушно сложился, превратившись в черную тень среди тюля.Я переоделась быстро, на автомате. Черный купальник впился в кожу, как вторая чешуя.

Колготки стянули ноги. Пленку на плече я поправила, чувствуя, как под ней неприятно хлюпает крем. Халат остался на скамейке. Я осталась обнаженной перед зеркалом — только черная ткань и серебряная цепь на шее, которую я побоялась снимать.

Я вышла в зал.Огромное зеркало во всю стену, станок и Она.

Миссис Лоран стояла в центре зала. Спина — прямая линия, руки сцеплены за спиной, в правой — та самая трость из черного дерева с серебряным набалдашником. Она не двигалась, но от неё исходила такая волна холода, что иней мог бы проступить на зеркалах.

— Волато, — её голос был низким, сухим, как треск ломающейся ветки. — Три минуты до начала. Ты выглядишь так, будто тебя жевали и выплюнули.

Она медленно повернулась. Её глаза — два темных агата — впились в моё лицо, а затем скользнули ниже, к шее. Я инстинктивно дернула плечом, пытаясь скрыть ожог под лямкой купальника, но от Лоран не скрывалось ничего.

— Вставай к станку, — она ударила тростью по паркету.Глухой, костлявый звук. — Сегодня мы проверим, сколько в тебе осталось балерины, а сколько — дешёвой драмы.

Я подошла к станку, положила пальцы на холодное дерево. Ладонь заныла.

— Первая позиция, — скомандовала она, подходя ближе. Её шаги были бесшумными. — И не смей дрожать, Аннабель. В этом зале нет места слабости. Только сталь и дисциплина.

Она остановилась прямо за моей спиной. Я чувствовала запах её терпких духов — горький полынный аромат. Трость Лоран медленно поднялась и зависла в сантиметре от моего бедра.

— Начнем. Плие. Медленно. Если я увижу хоть один лишний мускул на твоем лице... ты узнаешь, почему эту трость называют «совестью».

Я начала опускаться, чувствуя, как каждое движение отзывается в порезанных коленях и обожженном плече. В зеркале я видела своё отражение — бледная, с темными кругами под глазами, и Лоран за моей спиной, похожую на тень Одиллии, готовую нанести удар.

— Локти выше, Аннабель! — рявкнула она, и трость свистнула в воздухе, едва не коснувшись моего локтя. — Ты не медсестра в богадельне! Ты — прима! Или ты хочешь, чтобы я выпорола из тебя эту лень прямо здесь?

Плие.Первая позиция — носки врозь, пятки вместе, руки округлены, будто держишь шар. Локти выше, спину прямее, копчик под себя. Это она вбивала в меня годами, пока отец стоял у зеркала и сверлил взглядом: «Аннабель, ты — моя инвестиция. Не смей обесцениваться».

Я опустилась вниз. Колени хрустнули — там, где осколки, где гематомы после того, как Бьянки меня пнул, пытаясь увернуться от укола. Лоран обошла меня сбоку, трость легла мне на поясницу, вдавливая, заставляя прогнуться сильнее.

— Позвоночник — не доска, Волато. Живо! — голос резкий, как треск хлыста.

Я задержала дыхание. В легких копился воздух, который хотелось выдохнуть стоном, но нельзя. Стоило мне издать звук — трость переместится на внутреннюю сторону бедра. Она любила это место. Садистка.

— Подъём, — скомандовала она, и я выпрямилась. Пульс стучал в висках, перед глазами всё плыло. — Деми-плие. Зеркало, Аннабель! Ты не видишь, какие у тебя плечи? Ты несешь мешки, а не танцуешь!

Я перевела взгляд на отражение. Правый уголок рта опущен, глаза испуганные, лямка купальника то и дело съезжает с обожженного плеча. Я втянула голову, расправляя спину, но трость уже взлетела.

— Чья ты? — спросила Лоран, не повышая голоса.

— Что? — я не поняла.

— Я спросила, — трость опустилась мне на затылок, заставляя подбородок подняться выше, — чья ты? Ты танцуешь дома? Для папочки? Для зеркала? Это всё не сцена, Аннабель. Ты сопливая дура, которая просирает мое время и талант, который я в тебя вложила.

Она отошла на шаг, постукивая тростью по ладони. Чёрное дерево поблескивало в свете софитов.

— Рон де жамб партер. И чтобы я слышала, как ты рвёшь мышцы. Поняла?

— Поняла, — выдохнула я.

Опустилась, вытянула носок, повела ногой по дуге. Бесконечное движение — от пятки к носку, от боли к боли. Серебряная цепочка выскользнула из-под ворота купальника и повисла на груди, блеснув в зеркале.

Лоран замерла.

— Что это? — её голос стал ледяным.

Я не ответила. Продолжила движение, стараясь не смотреть на неё. Она шагнула ближе, не спрашивая разрешения, схватила цепочку пальцами, вытянула наружу. Я дёрнулась, но она держала крепко, разглядывая кулон в форме крыла.

— Это не твоё. — Она отпустила цепочку, и та с глухим звоном упала мне на грудь. — Сегодня ты здесь не одна. Даже побрякушки тебе выбрал кто-то другой.

Она отошла к центру зала, взмахнула тростью, и динамики взорвались музыкой. Чайковский. «Лебединое озеро». Та самая сцена, где Одетту преследует Ротбарт.

— Гранд-батман! — перекрывая оркестр, закричала она. — Выше! Выше, я сказала! Если ты не можешь достать ногой до собственного уха, ты никто!

Я задрала ногу, чувствуя, как сухожилия натягиваются до звона. Внутри, в том месте, где прячется совесть, завывал Каспер — из-за вешалок я слышала его тихий, тоскливый скулёж.

В зеркале я видела только себя. Сломанную. Помеченную. Но всё ещё стоящую.

Лоран ходила по залу, и её трость взлетала каждый раз, когда мне казалось, что я провалилась.

— Спина, Аннабель!
— Плечи, Аннабель!
— Улыбка, Аннабель!
— Ты танцуешь для зала, а не для хирурга!

Удар — по ноге. Сбоку, где не зажил синяк от отца.

Я взвыла, согнулась, но не упала. Выпрямилась. Глаза горели, но я не плакала — слёзы здесь были слабостью. А слабых Лоран убивала. Медленно. Методично.

— Вторая позиция, — скомандовала она, и музыка заиграла громче.

***

Музыка стихла.

Я не слышала, как Лоран закрыла дверь. Не слышала, как её каблуки зацокали по коридору, удаляясь, стирая себя из реальности.

В зале остались только я, запах пота и канифоли, и огромное зеркало, которое сейчас показывало мне не балерину, а что-то мокрое, дрожащее, с красным лицом и белыми губами.

Я стояла, согнувшись, уперев ладони в колени. Лёгкие горели. Каждое ребро ныло. Плечо под пленкой пульсировало, и я чувствовала, что повязка отклеилась — край пластыря торчал из-под лямки купальника, неприятно щекоча кожу.

В зеркале — она. Та, кого я ненавидела. Растрёпанная, разбитая, с цепочкой на шее, которая сверкнула, когда я выпрямилась.

Я подошла к станку. Провела пальцами по холодному дереву. Серебряное кольцо на фаланге — папин подарок за «особые успехи» — тускло блеснуло.

И я начала.

Без команды. Без счёта. Без её трости, нависающей над затылком.

Я отошла от станка, встала в центр зала. Софиты горели тускло, но мне хватало. Я закрыла глаза на секунду. Открыла.

Арабеск.

Левая нога ушла назад, носок тянулся к полу, будто я хотела достать до самой преисподней. Руки раскрылись — мягко, плавно, как крылья. В зеркале я увидела её — ту, кем я могла бы быть, если бы не цепи на шее и клеймо на плече.

Я оттолкнулась.

Прыжок — высокий, изящный, с поджатыми ногами. В воздухе я чувствовала себя невесомой, почти счастливой. Абсолютно в воздухе. Никто не мог меня там достать.

Приземление — на полупальцы, мягко, как кошка. Колени не дрогнули.

Tour en l'air.

Разворот в прыжке — и ещё один. Два оборота, ноги скрещены, спина прямая, голова повёрнута так, чтобы точка опоры не потерялась. Я услышала, как в груди что-то щёлкнуло — может, позвонок, может, сердце — но я не остановилась.

Пируэт.

Ось — левая нога, правая у колена, руки — в первой позиции. Кручусь, и стены с зеркалами сливаются в одно белое пятно. Один оборот, второй, третий. Голова не кружится — я привыкла.

В четвёртом замечаю.

В зеркале, за моей спиной, кто-то стоит.

Фигура. Тёмная. Высокая. Я не вижу лица — только силуэт, чёткий на фоне тусклых софитов. Он не двигается. Только смотрит.

Я сбиваюсь с оси, падаю с пируэта, глухо приземляюсь на две ноги. Оборачиваюсь,никого..

Пустой зал. Только моя тень, вытянутая на паркете— Померещилось, — шепчу я себе. — Просто галлюцинация.

Я возвращаюсь в центр. Встаю в четвертую позицию. И продолжаю танцевать.

Не для него. Не для неё. Не для папы. Для себя. Для того воздуха, который режет лёгкие.

Прыжок — выше. Пируэт — больше. Партер — мягче.

Я танцую так, будто завтра меня не станет. Потому что, кажется, так и есть.

Софиты погасли. Остался только тот свет — настоящий, утренний, который пробивался сквозь высокие окна студии. Солнце ещё не взошло, но его лучи уже золотили края облаков, пробиваясь сквозь грязный неаполитанский рассвет.

Я танцевала.

Волосы, которые я так тщательно закалывала перед тренировкой, выбились из пучка и теперь падали на лицо, на плечи, на спину — мокрыми прядями, прилипая к шее, к лопаткам, к тому самому месту, где под пластырем горело клеймо. Я не убирала их. Пусть. Пусть падают.

Откуда-то — сверху, из колонок, которые Лоран забыла выключить? или с улицы, через открытую форточку? — полилась музыка.

Не Чайковский. Не та пластинка, под которую она заставляла меня убивать мышцы.

Скрипка. Одна. Протяжная, печальная, но не жалкая — сильная. Будто кто-то играл на ней прямо здесь, за стеной, или в моей голове — я уже не различала.

Я подхватила ритм.

Прыжок. Выше, чем за всю тренировку. Ноги ушли в идеальный шпагат в воздухе — левая вперёд, правая назад, носки натянуты как струны. Приземление — бесшумное, на одни пальцы, будто я не касалась пола.

Пируэт. Я не считала обороты. Их было много — столько, сколько могло поместиться в эту секунду вечности. Голова не кружилась. Я смотрела в одну точку — туда, где в зеркале отражалось окно, и за ним небо, которое светлело с каждой минутой.

Арабеск. Руки раскрылись шире, чем когда-либо. Я чувствовала, как тянутся мышцы, как воздух обтекает пальцы, как каждый сустав работает в идеальном, пугающе точном ритме.

Фуэте. Одно за другим. Без остановки. нога рисовала круги на уровне колена, и казалось, что я могу кружиться так вечно — до тех пор, пока пол не сотрётся в пыль, а зеркала не потрескаются от моего отражения.

Скрипка заливалась — выше, тоньше, отчаяннее. Я отвечала.

Гранд-жете. Прыжок с пролётом — и я летела над паркетом, как над пропастью. В воздухе я поджала ноги, вытянула носки, и на секунду замерла в этой точке, где нет ни прошлого, ни будущего. Только сейчас. Только музыка. Только я.

Волосы разметались по спине, цепляясь за лопатки, падая на лицо. Я не видела ничего, кроме размытых пятен в зеркалах — солнце, которое наконец-то вырвалось из-за горизонта, ударило в стекло, ослепляя, заливая зал тёплым, живым светом.

Я слышала своё дыхание. Ровное, глубокое — не то сбитое, паническое, которым я задыхалась в той палате. Я чувствовала, как сердце бьётся в такт скрипке — громко, сильно, но не больно. Просто — живу.

Прыжок. Разворот. Плие. Гранд-батман — нога ушла к самому уху, и я не почувствовала боли. Только натяжение, только удовольствие от того, что тело слушается, что оно — моё. Не отца. Не Ориона. Моё.

Музыка не кончалась. Она перетекала из одной фразы в другую, как вода — из ручья в реку, из реки в море. Я плыла по ней, не пытаясь вынырнуть.

Партер — мягкий, текучий, будто я лепила своё тело из глины, заставляя его выгибаться под немыслимыми углами. Адажио — медленное, почти медитативное, я замирала в каждой позе, давая свету обрисовать каждую линию.

И скрипка вела меня. Куда-то дальше. Глубже. Внутрь себя.

***

В раздевалке я рухнула на скамейку, и ноги затряслись — мелко, противно, будто внутри завелся моторчик, который я не могла выключить. Ладони горели, пальцы до сих пор помнили хватку за станок, но в груди было пусто и легко, как после хорошей рвоты.

Каспер высунул морду из-за вешалок. Глаза красные, любопытные, хвост дёргался — коротко, отрывисто, как метроном.

Я хихикнула.

Звук был странным — не моим, чужим, вырвался откуда-то из глубины, где я уже забыла, что можно смеяться. Прижала ладонь ко рту, но смех прорвался сквозь пальцы:

— Ты видел, Кас? Я летала. Правда летала.

Доберман мотнул головой, будто соглашался.

Я натянула футболку, брюки, стянула влажные волосы в хвост, но руки тряслись, и пряди то и дело выскальзывали, падая на лицо. Плюнула. Пусть. Всё равно никто не смотрит.

Мы вышли в коридор.

— Кас, в тень, — шепнула я, косясь на дверь в зал. — На всякий случай.

Пёс послушно скользнул за угол, туда, где стояла старая пальма в кадке, и замер, сливаясь с зелёными тенями.

Я сделала шаг — и замерла сама.

Миссис Лоран стояла в дверях зала. Всё та же прямая спина, руки сцеплены за спиной, трость под мышкой. Она смотрела не на меня — туда, где за пальмой мелькнула белая шерсть.

— Собака, — сказала она не вопросом, фактом.

Я не ответила. Глотка сжалась.

Лоран перевела взгляд на меня. Тёмные глаза — безжалостные, как угли. Смуглая кожа, ни морщины, ни тени усталости. Не человек — изваяние.

— Осторожнее, Волато, — голос низкий, ровный. — Не все здесь любят животных. А те, кто любят, иногда любят слишком сильно.

Она прошла мимо.

Я вжала голову в плечи, ожидая удара тростью — по спине, по ногам, по чему угодно. Но она не ударила.

Только остановилась, когда сравнялась со мной. На секунду. Не глядя.

— Ваш танец, — сказала она, и в голосе мелькнуло что-то, чего я не слышала никогда. Уважение? Нет. Скорее — признание. — Был отличным.

Я выдохнула. Громко, предательски, будто меня отпустили от удавки.

— Grazie, — прошептала я.[спасибо]

Она кивнула. Один раз. И пошла дальше, постукивая тростью по плитке.

Я стояла, глядя ей в спину, и чувствовала, как лицо заливает краска — от шеи до корней волос. Покраснела. Как школьница. Как дура.

— Кас, — позвала я, не оборачиваясь. — Пошли.

Доберман вынырнул из тени, ткнулся носом в ладонь. Я схватила его за ошейник и вышла на улицу.

Солнце уже поднялось, рассыпая золото по мокрой брусчатке. Вороны расселись по карнизам, провожая меня взглядами. Я шла быстро, почти бегом, не разбирая дороги.

Красная как помидор. Потная. Счастливая. С клеймом под футболкой и трясущимися ногами.

А Каспер вилял маленьким хвостом.

Пожалуйста, если вам нравится книга, не забывайте ставить звёздочки за главы —Спасибо