Крах непорочности.Оковы тьмы

Звук удара хлестнул по тишине палаты, как плеть. Его голова мотнулась в сторону, на бледной щеке мгновенно проступил багровый след от моих пальцев.

— Ублюдок! Психопат конченый! — зашипела я, срываясь на крик, который душил меня изнутри. — Чтоб ты сдох в этом аду! Ты думаешь, ты можешь меня помечать, как скотину?! Да пошел ты на хер, Орион! Слышишь?! На хер!

Я начала извиваться под ним, пытаясь сбросить его тяжелое тело с кровати. Я била его кулаками в грудь, царапала его забинтованные руки, не заботясь о том, что из его ран снова потечет кровь.

— Ненавижу тебя! Ненавижу каждый твой вздох! — я выплевывала маты один за другим, теряя всякое подобие благовоспитанной дочери дона. — Ты урод, ты мразь, ты ничтожество! Ты думаешь, это любовь?! Это гниль! Ты гнилой внутри!

Орион не сопротивлялся. Он принимал мои удары с каким-то мазохистским восторгом, позволяя мне терзать себя.

Он только перехватил мои запястья, когда я попыталась вцепиться ему в лицо, и прижал их к подушке над моей головой.

— Кричи, — прошептал он, и в его голосе не было обиды, только пугающее торжество. — Давай, Аннабель! Покажи мне свою ненависть! Она такая же горячая, как и твоя кровь. Матери меня, бей, плюй мне в лицо — это значит, что я живой в твоей голове! Это значит, что ты чувствуешь меня каждой клеткой!

Он навалился на меня всем весом, вдавливая в матрас, и его глаза, полные безумного блеска, оказались в сантиметре от моих.

— Ты можешь ненавидеть меня до конца своих дней, но этот шрам на твоем плече будет расти вместе с тобой. Каждое утро в зеркале ты будешь видеть меня. Ты — моя территория, птичка. И я только что поставил забор, через который никто не посмеет перелезть.

Я всхлипнула, и этот звук, надрывный и жалкий, окончательно выбил из меня остатки ярости. Силы покинули тело, оставив только мелкую, унизительную дрожь.

Орион смотрел на меня с таким неземным, фанатичным обожанием, что мне стало душно. В его глазах не было вины — там было торжество творца, завершившего свой главный шедевр.

— Тише, птичка... — прошептал он, не обращая внимания на горящий след от моей пощечины на своей щеке. Он осторожно коснулся моего плеча, где под тонкой прозрачной пленкой алел ожог. — Я накрыл его, чтобы тебе не жгло. Я ведь не монстр.. Аннабель. Я просто хочу, чтобы ты всегда помнила, чья ты.

Он дотянулся до тумбочки и достал оттуда тюбик с профессиональным охлаждающим кремом.

Его движения стали пугающе методичными. Он выдавил немного белой субстанции на пальцы и начал медленно, почти гипнотически втирать её вокруг пленки, едва касаясь краев раны.

— Тебе было больно, да? — он заглянул мне в глаза, и в его голосе прорезалась странная, болезненная эмпатия. — Тебе было неприятно... обидно. Я чувствую, как твоё сердце колотится о рёбра, пытаясь убежать. Тебе кажется, что я предал твое доверие.

Он наклонился и прижался губами к моему виску, продолжая втирать крем холодными пальцами.

— Но пойми, маленькая... Обида — это просто тень любви. Тебе больно, потому что тебе не всё равно. Если бы ты меня не ненавидела так сильно, ты бы не чувствовала этого ожога. Я заставил твое тело кричать моё имя. Разве это не прекрасно?

— Ты извиваешься под моими руками, ты ругаешься — боже, как тебе идут эти грязные слова... Ты становишься живой, когда я рядом. Настоящей. Не той фарфоровой куклой, которую папаша выставляет на витрину.

Он вдруг замер и посмотрел на свои пальцы, испачканные кремом и моей сукровицей.— Тебе обидно, что я пометил тебя как вещь? — он криво усмехнулся и вдруг взял мою руку, прижимая её к своей груди, туда, где под больничной тканью прощупывались старые, глубокие шрамы.

— Почувствуй. Здесь десятки меток. И каждая из них — о тебе. Я ношу твою боль на себе много лет. Теперь твоя очередь носить мою. Это справедливо, Аннабель. Это... наш баланс.

Он закончил мазать плечо и, не убирая рук, снова навис надо мной, блокируя любой путь к отступлению.

Боль в плече была пульсирующей, едкой, будто под кожу загнали раскаленную иглу и оставили её там медленно остывать. Каждый мой вдох отзывался резью в обожженной плоти, а осознание того, что этот «рисунок» останется со мной навсегда, душило сильнее, чем его пальцы на моем горле.

Но стоило Ориону нанести этот прохладный, густой крем, как по телу прошла спасительная волна облегчения.

Холод медикамента начал медленно вытеснять жар ожога, и я невольно выдохнула, обмякнув в его руках.

Мое тело предало меня: оно жаждало избавления от боли, даже если это избавление приносил мой мучитель.

Мои пальцы, всё еще дрожащие, судорожно вцепились в его больничную пижаму на груди.

Я сжимала ткань, чувствуя под ней его твердые мышцы и сумасшедший ритм его сердца. Орион издал тихий, торжествующий звук, похожий на мурлыканье крупного хищника.— Вот так... затихай, моя птичка, — прошептал он, обволакивая меня своим теплом.

Он осторожно перекатился на бок, увлекая меня за собой, и прижал мою спину к своей груди, сворачиваясь вокруг меня защитным коконом. Его рука медленно, почти гипнотически скользила по моему бедру, по животу, сминая кружево платья, пока я пыталась выровнять дыхание.

Но на этом его странная забота не закончилась. Он вдруг отстранился, переполз в ноги и, приподняв подол моего платья, взял мои ступни в свои ладони.

Мои пятки были ледяными и мелко дрожали от пережитого шока. Орион начал медленно растирать их, согревая своим дыханием и кожей. Его пальцы проходили по своду стопы, по щиколоткам, сминая кожу с пугающей нежностью.

— Твои ноги... — выдохнул он, и в темноте я увидела, как он склонился над ними. — Они созданы для того, чтобы я целовал следы, которые ты оставляешь на этом грязном полу. Почему они такие холодные, Аннабель? Почему ты вся дрожишь, когда я здесь, чтобы согреть тебя?

Он прижал мои прохладные ступни к своим щекам, закрыв глаза.— Я чувствую твой страх через твою кожу. Он такой сладкий... он пахнет металлом и балетом. Не бойся. Шрам заживет, и ты поймешь, что это не клеймо рабыни. Это ключ. Ключ от клетки, которую построил твой отец.

— Теперь у тебя есть я. И я никогда, слышишь, никогда не позволю тебе снова стать «идеальной» для него. Ты будешь прекрасна только в моем безумии.

Он начал целовать пальцы моих ног, один за другим, и каждое его прикосновение было пропитано такой густой, липкой одержимостью, что мне казалось, будто стены палаты сжимаются, окончательно отрезая нас от мира живых.

Я лежала в этой вязкой, удушающей темноте, зажмурившись так сильно, что перед глазами плясали кровавые пятна. Тело, предавшее меня, против воли откликалось на его прикосновения.

Я не хотела признавать, что этот холодный ужас внутри начинал смешиваться с каким-то животным, постыдным оцепенением.

Его руки, сильные и властные, скользили выше, разминая мои икры, а затем перешли на бедра.

Пальцы Ориона впивались в мягкую плоть моих ляжек, сминая кожу, будто он пытался запомнить её текстуру навсегда.

— Такие мягкие... — выдохнул он, и его голос сорвался на хрип. — Как ты можешь быть такой настоящей, когда вокруг всё из пластика и лжи?

Он медленно, почти торжественно, переместился и лег прямо между моих разведенных колен. Я застыла, чувствуя, как край моего кружевного платья задрался еще выше.

Орион прижал свои горячие, лихорадочные щеки к внутренней стороне моих бедер, вдыхая запах моей кожи, смешанный с ароматом того прохладного крема.

Внезапно он подался вперед и слабо, почти неощутимо прикусил мягкую кожу на моем бедре.
Я вздрогнула, издав короткий, ломаный звук, когда он начал медленно посасывать место укуса, оставляя там еще одну, невидимую глазу метку своего присутствия.

— Моя... — пробормотал он, и его дыхание обжигало самую нежную кожу. — Теперь ты пахнешь мной. Каждая твоя клеточка.

Он не пытался идти дальше. В этом акте не было пошлости — только чистая, концентрированная одержимость. Орион перевернулся на спину, всё еще оставаясь между моих ног, и устроил свой затылок прямо у моего интимного места, прижимаясь волосами к тонкому шелку белья сквозь платье.

Его руки продолжали лениво, собственнически поглаживать мои колени и бедра, успокаивая ту дрожь, которую он сам же и вызвал.

Я чувствовала тяжесть его головы, чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается, становясь глубоким и мерным.

— Спи, птичка, — прошептал он, засыпая прямо там, на моем теле, как хищник, который завалил добычу и теперь охраняет её даже во сне. — Завтра мир изменится. Но сегодня... сегодня ты в безопасности. В моей безопасности.

Я смотрела в потолок, слушая его дыхание. В палате пахло лекарствами, кровью и чем-то безнадежно сломанным.

Я заснула последней, чувствуя, как серебряное крыло на шее холодит ключицу, а клеймо на плече под пленкой пульсирует в такт его сердцу.

Сон был вязким и тяжелым, как черная смола, в которую меня засасывало всё глубже.

Я стою на огромной сцене театра «Сан-Карло». Зал погружен в абсолютную темноту, но я чувствую на себе тысячи взглядов — холодных, осуждающих.

Я пытаюсь начать танец, но мои пуанты прибиты к полу огромными серебряными гвоздями. Каждый раз, когда я пытаюсь оторвать ногу, сцена под моими стопами превращается в битое стекло — то самое, из палаты.

Внезапно из темноты кулис выходит мой отец. В руках у него огромные садовые ножницы. Он молчит, но его лицо искажено брезгливостью.

Он подходит ближе, и я вижу, что вместо балетной пачки на мне — то самое белое кружевное платье, но оно всё пропитано кровью, которая продолжает сочиться из плеча.

— Ты испорчена, Аннабель, — гремит его голос под сводами театра. — Бракованный товар.

Он заносит ножницы над моей шеей, чтобы срезать серебряную цепочку вместе с кожей, но в этот момент из тени за его спиной вырастают огромные черные крылья. Они не перьевые — они сделаны из того же острого шелка, что и лента в машине.

Орион выступает вперед, и его глаза горят красным, как у Каспера в ту роковую ночь. Он не защищает меня. Он обхватывает меня со спины, и его руки превращаются в стальные цепи.

Он шепчет мне в самое ухо, и от этого шепота у меня внутри всё леденеет:— Беги, птичка. Давай, попробуй. Если ты сделаешь шаг, я вырву тебе позвоночник, чтобы ты навсегда осталась в этой позе — на коленях перед моим троном.

Я кричу во сне, но из горла вылетает только
сухой хрип и перья.

Я чувствую, как клеймо на плече начинает разрастаться, превращаясь в живого ворона, который впивается когтями в мою ключицу и начинает выклевывать моё сердце.

Я металась на узкой койке, мои пальцы судорожно скребли простыни, а ноги, зажатые между бедрами Ориона, пытались вырваться из этого захвата. Я чувствовала, как по лицу течет холодный пот, смешиваясь с остатками засохшей крови.

— Нет... нет, пусти... — вырвалось у меня сквозь зубы.

Я резко распахнула глаза. Сердце колотилось так, будто хотело пробить грудную клетку. В палате было серо от предрассветных сумерек.

Я всё еще чувствовала фантомную боль от когтей птицы на плече, но в реальности это были просто пальцы Ориона. Он вздрогнул от моего резкого движения, но не проснулся — лишь сильнее прижался лицом к моему бедру, издав тихий, почти умиротворенный вздох.

Я лежала, тяжело дыша, и смотрела на его затылок. Сон был таким реальным, что я всё еще чувствовала вкус железа во рту. Я была в ловушке.

Между отцом, который хотел меня уничтожить за «неидеальность», и этим безумцем, который полюбил мои изъяны так сильно, что решил выжечь их на моей коже.

***

Рассвет в клинике всегда пахнет особенно тошнотворно — смесью хлорки, старого кофе и застоявшегося страха. Я открыла глаза, и реальность обрушилась на меня бетонной плитой. Тяжесть головы Ориона на моих бедрах ощущалась как непосильный груз.

Я замерла, боясь даже вздохнуть. Он спал. Лицо его в серых сумерках утра казалось почти спокойным, если не считать дергающегося века и плотно сжатых губ.

Я медленно, сантиметр за сантиметром, начала высвобождаться. Мои пальцы дрожали, когда я осторожно приподняла его голову и переложила её на смятую, пропитанную лекарствами подушку.

— Уфф... — тихий выдох сорвался с моих губ, когда я наконец встала на ноги.

Колени предательски подогнулись. Осколки, которые он вытаскивал вчера, отозвались резкой болью. Я подошла к маленькому зеркалу и в ужасе отшатнулась.

Господи... спутанные волосы, размазанная по щекам кровь, превратившаяся в грязные пятна, и эта серебряная цепь, которая теперь казалась частью моего скелета.

Я лихорадочно попыталась привести себя в порядок. Трясущимися руками пригладила волосы, застегнула уцелевшие пуговицы халата, скрывая измятое кружево платья и это страшное, пульсирующее клеймо под пленкой. Я не знала, как выгляжу, но чувствовала себя трупом, который забыли закопать.

Я бросила последний взгляд на спящего Ориона. В груди что-то болезненно сжалось — смесь ненависти, жалости и первобытного ужаса.

Ты — монстр, Орион. Но ты единственный, кто увидел меня настоящую — пронеслась в голове непрошеная мысль. Я тряхнула головой, прогоняя это безумие, и бесшумно скользнула к двери.

Щелчок замка прозвучал оглушительно. Я вышла в коридор, прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза, пытаясь просто вдохнуть. Воздух здесь был таким же тяжелым, но это была свобода. Хотя бы временная.

Я поправила халат, стараясь скрыть следы удушья на шее за высоким воротником, и зашагала по пустому, стерильному коридору. Шаги отдавались в ушах как удары метронома.

Возле ординаторской я снова замерла. Мне нужно было лицо. Мне нужна была маска «идеальной Аннабель», хотя под кожей я всё еще чувствовала вкус его крови и холод его пальцев.

Я зашла в ординаторскую — дверь за спиной закрылась с глухим, усталым вздохом. Лучия сидела за столом, Джулия дремала на диване, но мой приход разбудил обеих.

— Аннабель... — Лучия начала, но я не дала ей закончить.

Я стянула халат. Белая ткань, ещё вчера казавшаяся защитой, сейчас была измята, испачкана у ворота и пахла чужой кровью. Я скомкала его и бросила в корзину для грязного белья. Комок упал с глухим звуком.

— Ты чего? — Джулия села, протирая глаза. — Только пришла и уже...

Я подошла к раковине. Взяла резинку со столешницы, стянула волосы в тугой пучок — быстро, привычно, не глядя в зеркало. Несколько прядей выбились, но я не стала их поправлять.

Открыла кран. Холодная вода ударила в ладони, я наклонилась и начала умываться. Тёрла лицо жестко, будто пыталась смыть не грязь — саму себя. Воду, хлорку, остатки чужого прикосновения.

— Ань, — Лучия встала, подошла ближе. — Ты слышишь нас? Что случилось? Где ты была?

Я не отвечала. Только тёрла щёки, лоб, подбородок.

— Она не в себе, — голос Джулии звучал встревоженно. — Посмотри на неё. Аннабель, прекрати, ты кожу сотрёшь.

— Ты от вчерашнего? — Лучия тронула меня за плечо. — Ты из блока «Зеро»? Он что-то сделал?

Я выключила воду. Взяла бумажное полотенце, промокнула лицо. В зеркало старалась не смотреть — мелькнуло только бледное пятно, синяки под глазами, разбитые губы.

— Ань, — Лучия настойчивее. — Скажи хоть слово. Мы волнуемся.

Я повесила полотенце на крючок. Поправила воротник футболки, закрывая шею.

— Всё нормально, — сказала я, наконец. Голос был чужим, севшим. — Просто ночь.

— Просто ночь? — Джулия встала с дивана. — Ты выглядишь как...

— Я сказала, всё нормально, — перебила я.

Они замолчали. Я чувствовала их взгляды на своей спине — встревоженные, вопросительные, недоверчивые.

Я подошла к шкафу, достала новый халат. Надела, застегнула пуговицы до самого горла. Ткань пахла стиральным порошком — чистотой, которой я не заслуживала.

— Мне на обход, — бросила я, не оборачиваясь. — Отдыхайте.

Я вышла из ординаторской и пошла по коридору первого этажа, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в затёкших ногах и в том месте на плече, где под пленкой всё ещё пульсировал ожог.

Халат был новым, накрахмаленным, но он не спасал от холода, который въелся под кожу ещё вчера и не собирался отпускать.

Сначала я зашла в пятую палату. Там лежала бабка с деменцией, которая иногда узнавала меня, а иногда принимала за свою давно умершую дочь. Сегодня она не узнала.

Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и раскачивалась вперёд-назад, что-то бормоча себе под нос. Я подошла к тумбочке, проверила, выпила ли она утренние таблетки. Блистер был полный — она не притронулась.

— Синьора Марта, вам нужно выпить лекарство, — сказала я, протягивая ей таблетку.

Она подняла на меня мутные глаза и вдруг вцепилась мне в запястье. Пальцы у неё были тонкие, но сильные — та хрупкая старческая сила, которая появляется только у сумасшедших.

— Ты не моя дочь, — прошептала она. — Ты та, с птичьей костью. Я видела тебя ночью. Ты стояла у окна и смотрела на него.

— Я медсестра, синьора Марта. Я здесь, чтобы помочь вам.

— Помочь? — она засмеялась, и смех перешёл в кашель. — Ему не помочь. И тебе не помочь. Вы оба уже на том берегу.

Я мягко, но настойчиво разжала её пальцы, вложила таблетку в ладонь, поднесла стакан с водой. Она выпила, не переставая бормотать, и я вышла, оставив её раскачиваться дальше.

Дальше была двенадцатая палата. Там лежал мужик с биполяркой — сегодня он был в мании. Я услышала его крик ещё до того, как открыла дверь. Он метался по палате, скинув на пол тумбочку, разбросав бумаги и пустые стаканчики.

— А, сестричка! — заорал он, увидев меня. — Пришла кормить меня этой отравой?!

— Синьор Бьянки, вам нужно успокоиться, — я говорила ровно, хотя внутри всё сжалось. — Я сейчас поставлю вам капельницу.

— Капельницу?! — он рванул ко мне, и я успела отступить на шаг, прижавшись спиной к двери. — Вы вколачиваете в меня яд, чтобы превратить в овощ! Я знаю! Я всё знаю!

Он замахнулся — тяжёлой, корявой рукой, и я увидела, что он сжимает в кулаке осколок разбитой кружки. Острый край блеснул в свете ламп.

Я не думала. Рука сама нырнула в карман, где у меня всегда был наготове шприц с реланиумом. Пока он заносил руку для удара, я шагнула вперёд — не назад, а вперёд, сокращая дистанцию, — и вогнала иглу ему в бедро, прямо через тонкую ткань больничных штанов.

Он взревел, дёрнулся, и осколок полоснул меня по предплечью — не глубоко, но до крови. Я зашипела, но не отпустила шприц, надавила на поршень до конца.

Он замер, глядя на меня бешеными глазами, потом его взгляд начал стекленеть, колени подогнулись, и он осел на пол, прямо среди разбросанных бумаг.

Я стояла над ним, тяжело дыша, и смотрела на царапину на руке. Кровь была тонкой, красной, и в ней мне померещилось что-то чёрное — но я моргнула, и наваждение прошло.

— Волато! — голос Риццо раздался за спиной, и я вздрогнула.

Он стоял в дверях, держа в руках пухлую стопку бумаг. Лицо его было красным, глаза бегали — он явно не спал всю ночь, и от него всё ещё пахло вчерашним коньяком.

— Что вы здесь устроили? — он кивнул на тело Бьянки, которое уже начало тихо похрапывать.

— Применила седативное по протоколу. Он был агрессивен, у него в руках был осколок.

Риццо поморщился, но спорить не стал. Он протянул мне стопку листов — плотных, исписанных мелким почерком.

— Вот. Новые поступления. Трое. Изучите истории, запомните диагнозы, назначения. И чтобы к обеду были готовы карты.

Я взяла бумаги. Пальцы чуть дрожали, но я сжала стопку крепче, чтобы он не заметил.— Почему мне? — спросила я тихо.

— Потому что я так сказал, — отрезал Риццо. — Вы у нас теперь специалист по тяжёлым случаям, Волато. После того, как вы справились с пациентом 0-42, остальные вам должны быть по плечу.

В его голосе была издевка, но я промолчала. Он развернулся и ушёл, оставив меня в дверях двенадцатой палаты с новыми историями в руках и с кровью, которая медленно засыхала на моём предплечье.

Подписывайтесь на мой телеграмм канал — @safaeliaraine