Крах непорочности.Оковы тьмы

В последний момент, когда тьма уже почти поглотила меня, он резко разжал пальцы.

Я рухнула на колени, прямо на осколки ампул. Боль от вонзившегося в кожу стекла была ничем по сравнению с первым, судорожным глотком воздуха.

Я согнулась пополам, заходясь в лающем, надрывном кашле. Из глаз брызнули слезы, я хватала ртом воздух, который обжигал содранное горло.

Орион медленно опустился на корточки передо мной. Он схватил меня за волосы, заставляя поднять голову и смотреть на него. Его рука всё еще дрожала, а на губах блуждала безумная, почти нежная улыбка.

— Видишь, птичка? — прошептал он, вытирая мои слезы своим окровавленным пальцем. — Твоя жизнь — в моей руке. Каждый твой вдох принадлежит мне. Я дал тебе подышать... на этот раз.

Он взял серебряную цепочку, которая всё это время была зажата в его кулаке, и грубо намотал её на мою шею, застегивая замок так туго, что металл впился в кожу прямо над следами его пальцев.

— Теперь ты помечена, — выдохнул он мне в губы. — И если ты еще раз скажешь «нет»... я вырву твой вдох прямо из твоего горла. Навсегда.

Мои всхлипы превратились в рваный, животный скул — я задыхалась от пережитого ужаса и нехватки кислорода.

Шея горела, стянутая серебряной удавкой, которую он только что на меня надел.
Орион вдруг изменился. Ярость испарилась, оставив после себя лихорадочную, больную нежность.

Он обхватил моё лицо своими огромными ладонями, и его пальцы, всё ещё испачканные моей кровью и его собственной, начали судорожно стирать слёзы с моих щёк.

— Тише, маленькая... тише, — шептал он, и его голос вибрировал от нездорового возбуждения. — Я не хотел... ты сама меня заставила. Не смей больше говорить «нет». Никогда.

Он приник к моим губам. Сначала это был почти осторожный поцелуй, он жадно прикусывал мою нижнюю губу, посасывая её, будто пытался выпить мою боль. Но моё молчание, моя полная неподвижность и мертвенный холод губ только распалили его.

Орион застонал, глухо и утробно, и силой толкнул язык мне в рот. Он целовал меня с какой-то яростной жаждой, смешивая вкус железа, хлорки и моих солёных слёз.

Я чувствовала его зубы, его рваное дыхание, но я не двигалась. Я превратилась в камень. Мои руки безвольно лежали на осколках, а глаза были широко открыты, глядя в пустоту над его плечом.

— Ответь мне! — прорычал он прямо в мои губы, когда я не шевельнулась. — Аннабель, целуй меня! Сделай это!

Он зарычал, и в этом звуке была первобытная обида хищника, который поймал добычу, но не может заставить её полюбить свои клыки.

Он сжал мои челюсти так сильно, что зубы клацнули, и снова впился в рот, пытаясь буквально вырвать у меня ответную реакцию. Его ладонь скользнула вниз, сжимая моё плечо до хруста.

— Ты моя... скажи это своими губами, — выдохнул он, отрываясь на секунду, чтобы снова наброситься на мою шею, оставляя багровые метки поверх следов от удушения. — Отвечай мне, или я клянусь, я заставлю тебя кричать так, что тебя услышат в морге.

Я всхлипывала, содрогаясь всем телом, но моё упрямство, выкованное годами под гнётом отца, теперь превратилось в каменный щит.

Я не отвечала на его поцелуи, оставаясь безжизненной куклой в его руках, даже когда он с рычанием впивался в мою шею, оставляя багровые засосы прямо поверх следов от своих пальцев.

Он прижимал меня к себе так сильно, что кости трещали. Мои ладони, упертые в пол, саднили — я чувствовала, как по коже текут горячие капли крови из порезов от разбитых ампул. Одна капля, сорвавшись с моих пальцев, попала ему прямо на шею, ярко-красным пятном выделяясь на бледной коже.

Орион мгновенно замер. На секунду в палате воцарилась мертвая тишина, прерываемая только моим рваным дыханием.

Он медленно поднял руку, провел пальцем по своей шее, стирая мою кровь, и уставился на свои пальцы так, будто увидел в них ответ на все вопросы вселенной.

Его взгляд метнулся к моим коленям.

— Кровь... — выдохнул он, и в его голосе прозвучал нечеловеческий ужас, смешанный с восторгом. — Твоя кровь на мне.

Он резко вскочил, подхватывая меня под бедра, будто я ничего не весила. Я вскрикнула от неожиданности, когда он в два шага преодолел расстояние до кровати и рухнул на неё, усаживая меня к себе на колени лицом к лицу.

Его дыхание было обжигающим и неровным. Он хватал мои ладони, лихорадочно осматривая порезы, а затем, не дожидаясь моего разрешения, грубо задрал подол моего белого платья выше колен.

— Посмотри, что ты наделала! — закричал он мне в лицо, и его глаза бешено вращались. — Ты поранилась! Моя птичка истекает кровью из-за своей гордости!

Он начал действовать как одержимый. Его руки летали: он хватал стерильные салфетки со столика, который еще не успел перевернуть, и начал буквально выдирать мелкие осколки стекла из моих коленей.

Он делал это без какой-либо нежности — быстро, резко, впиваясь пальцами в мою плоть. Я вздрагивала и вскрикивала от каждой вспышки боли, но он только сильнее прижимал меня к своей груди свободной рукой, не давая пошевелиться.

— Тссс... молчи! Я всё исправлю! — бормотал он, припадая губами к свежим порезам на моих коленях, слизывая кровь с безумной жадностью. — Я выпью твою боль, Аннабель. Я заберу её себе, чтобы тебе не пришлось её чувствовать.

Он поднял на меня взгляд — совершенно дикий, лишенный всякого рассудка. Его губы были испачканы моей кровью, а по щеке всё еще текла его собственная.

— Ты видишь? Мы теперь одного цвета, — он усмехнулся, и эта улыбка была страшнее любого крика. — Твоя кровь во мне, моя — на тебе. Мы сливаемся, птичка. Хочешь, я вскрою себе вены и перелью тебе свою жизнь, чтобы ты никогда не смогла сказать, что ты не моя?

Он схватил со стола забытый мной скальпель и приставил его к своему предплечью, глядя мне прямо в глаза с вызывающим, смертоносным ожиданием.

— Нет... нет, не надо, — прошептала я, и мой голос, сорванный его пальцами, прозвучал как шелест сухой травы. Я смотрела на скальпель в его руке с первобытным ужасом, надеясь, что остатки
человеческого в нём услышат мою мольбу.

Но Орион только по-детски надул губы, и в этом жесте было столько жуткого, неуместного кокетства, что у меня похолодело внутри. В следующую секунду его лицо исказилось в хищном оскале.

— Ты должна знать вкус моей жизни, Аннабель, — прорычал он.

Одним резким, глубоким движением он полоснул скальпелем по своему левому запястью. Я ахнула, зажмурившись, но звук разрезаемой плоти сочный, влажный — навсегда отпечатался в моей памяти. Из глубокой раны тут же толчками хлынула густая, тёмная кровь.

Прежде чем я успела вскрикнуть, он железной хваткой вцепился мне в затылок, притягивая мою голову к своей руке.

— Пей! — приказал он, и его голос сорвался на безумный визг.

Он с силой прижал сочащееся запястье к моим губам. Я забилась в его руках, пытаясь отстраниться, мои ногти впивались в его плечи, но он держал меня мертво, вдавливая рану мне в рот.

Горячая, солоноватая жидкость с металлическим привкусом заполнила всё пространство, заливая язык, проникая в горло. Я давилась, чувствуя, как его кровь течёт по моему подбородку, пачкая белое кружево платья, превращая его в багровое месиво.

Слёзы градом катились из моих глаз, смешиваясь с этой вязкой субстанцией. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде была такая экстатическая мука, будто он в этот момент совершал священное причастие.

— Теперь ты чувствуешь? — шептал он, и его зрачки дрожали. — Теперь я внутри тебя. Мы одной крови, птичка. Навсегда. Ни один священник не свяжет нас крепче, чем это.

Он держал меня так целую вечность, пока его кровь не начала подсыхать на моих щеках коркой. Наконец, он ослабил хватку.

Я рухнула грудью на его колени, заходясь в судорожном кашле. Я выплевывала остатки его жизни на кафель, вытирая рот тыльной стороной ладони, но только размазывала багровую грязь по всему лицу. Губы, щеки, подбородок — всё было в крови.

Я чувствовала, как она засыхает, стягивая кожу, превращая меня в подобие монстра, сидящего перед ним.

Орион тяжело дышал, глядя на свою руку, а затем на меня. Он выглядел опустошенным, почти обмякшим после этого приступа ярости.

Я содрогалась в беззвучных рыданиях, чувствуя, как реальность окончательно рассыпается на острые грани. Орион, еще минуту назад бывший палачом, теперь превратился в преданного пса.

Он опустился на колени прямо в лужу крови и лекарств, прижимаясь лицом к моим израненным ногам.

Его язык, горячий и шершавый, проходил по моим коленям, слизывая капли крови и выбирая мельчайшие крошки стекла, которые я не успела стряхнуть. Это было невыносимо, интимно и жутко. Затем он схватил мои ладони, бережно, словно хрусталь, высасывая осколки из изрезанной кожи.

Каждое его прикосновение обжигало сильнее, чем само железо.

Закончив, он снова потянулся к моему лицу. Его руки, теперь уже липкие от нашей общей крови, обхватили мои щеки.

— Прости... прости меня, птичка, — зашептал он, и в его глазах стояли слезы истинного, больного раскаяния. — Ты просто... ты такая красивая, когда сопротивляешься, что я забываю, как дышать.

Он начал нежно, почти невесомо чмокать меня в губы, в нос, в соленые от слез веки. Достал откуда-то чистую стерильную салфетку и принялся методично стирать багровую корку с моего подбородка и щек, возвращая мне человеческий облик, который сам же и уничтожил.

Но внезапно его взгляд снова остекленел. Он замер, глядя на окровавленную салфетку в своей руке, и на его губах заиграла та самая кривая, психопатическая ухмылка.

— Ты ведь чувствуешь это, Аннабель? — он придвинулся к моему уху, обжигая его своим безумным шепотом. — Это не просто кровь. Это наш контракт. Я впустил себя в твои вены. Теперь, когда ты будешь закрывать глаза, ты будешь слышать не шум моря в Неаполе, а биение моего сердца в своем горле. Тук-тук. Тук-тук. Это я стучусь изнутри.

Он хихикнул — коротким, лающим смешком, от которого у меня перехватило дыхание.

— Твой отец думает, что он владеет тобой? Глупец. Он владеет только твоим весом и твоим именем в паспорте. А я... я владею твоим испугом. Твоим криком. Я владею той секундой, когда ты забываешь, как тебя зовут, глядя мне в глаза. Мы с тобой — как две половинки одной разорванной птицы.

— Если я отпущу тебя, ты просто упадешь и разобьешься о камни. Ты ведь понимаешь, что без моего безумия твоя жизнь — это просто скучная пачка балетных листов?

Он резко сжал салфетку в кулаке, и на его костяшках выступила свежая кровь из пореза.

— Я выстрою для тебя замок из черепов тех, кто причинял тебе боль, — продолжал он, и его голос сорвался на восторженный хрип.

— Мы будем танцевать на пепле твоего дома. Ты будешь моей королевой в маске из кости, и никто... слышишь, никто больше не посмеет даже дышать в твою сторону. Потому что я вырву им легкие. Ради тебя. Только ради тебя, моя маленькая, чистая Аннабель.

Слёзы катились по моим щекам, оставляя солёные дорожки на коже, которую он только что с такой болезненной тщательностью очистил.

Я чувствовала себя выпотрошенной, лишённой воли. Орион смотрел на меня, и в его взгляде безумие смешивалось с обожанием, от которого хотелось кричать

— Тш-ш-ш... — прошептал он, обвивая мои плечи руками и прижимая к своей груди так крепко, что я слышала, как его бешеное сердце бьётся в такт моему испугу. — Ты никуда не уйдёшь. Слышишь? Это место — наш замок. Здесь стены знают правду.

— Мне... мне надо, — выдавила я сквозь спазм в горле. Голос дрожал, ломаясь на каждом слоге. — Риццо... он ворвётся. Меня поругают. Отец...

Орион вдруг замер, а затем на его губах расцвела странная, почти детская улыбка. Он наклонился и коснулся кончиком носа моего виска.

— Не поругают, птичка. Никто не смеет ругать Бога в его собственном храме. А ты — моё божество.

Одним резким движением он дотянулся до выключателя у изголовья. Щелчок — и палата погрузилась в густую, вязкую темноту, в которой лишь тонкая полоска света из-под двери напоминала о внешнем мире.

Он повалил меня на узкую больничную койку, нависая сверху, но не придавливая, а бережно укрывая собой, как одеялом.

Его ладони, всё ещё пахнущие железом, начали медленно скользить по моему телу прямо сквозь белое кружевное платье. Я застыла, боясь даже вздохнуть, пока его пальцы изучали каждый изгиб.

— Почему они его не любят? — его голос в темноте стал вкрадчивым, лихорадочным. — Твой отец... твоя мать... они слепые? Они смотрят на это совершенство и видят изъяны?

Его рука медленно опустилась на мой живот, слегка надавливая через ткань.
— Оно же такое приятное... мягкое. Животик, который они заставляют тебя ненавидеть... — он прижался губами к моей шее, обжигая её дыханием. — Твои ручки... белые, как фарфор. Твои щеки...

Он начал гладить мои бедра, сминая кружево, и его шепот превратился в бред сумасшедшего поэта.

— Они хотят, чтобы ты была сухой веткой, Аннабель. Чтобы ты была костью, которую легко сломать. Но я... я хочу, чтобы ты была живой. Я хочу чувствовать эту мягкость под своими пальцами. Я хочу съесть твой страх и твою нежность.

Я дрожала так сильно, что зубы стучали, а он продолжал свой жуткий монолог, перебирая мои пальцы один за другим.

— Если они еще раз скажут, что ты «не такая», я заставлю их жрать их собственные слова. Я вырежу им глаза, чтобы они больше не оскорбляли твою красоту своим недостойным взглядом. Ты — мой идеал. Моя маленькая, сладкая от слёз и боли куколка.

В дверь снова ударили, на этот раз сильнее.

— Волато! Я вызываю охрану! — орал Риццо.

Орион даже не шелохнулся. Он зарылся носом в мои волосы, вдыхая запах шампуня и хлороформа, который всё ещё преследовал меня.— Спи, птичка, — выдохнул он мне в ухо. — Пусть они кричат. За этой дверью — ничто. Реальность только здесь. Только я и ты.

Я провалилась в сон, как в глубокую, вязкую воду. Последнее, что я помнила — это тяжесть его тела, запах железа и то, как Орион что-то быстро прижал к моей коже, какое-то мимолетное прикосновение, которое я не успела осознать, прежде чем тьма окончательно сомкнулась над головой.

***

Проснулась я от странного, почти нереального ощущения. Кто-то нежно, короткими «детскими» чмоками покрывал мои щеки и виски. Чмок. Чмок. Чмок. Я со стоном зевнула, пытаясь сбросить оцепенение, и с трудом сфокусировала взгляд.

В палате всё еще царил полумрак, но полоска света под дверью стала тусклой — день догорел.

Орион сидел прямо надо мной. Его лицо в сумерках казалось восковой маской, только глаза блестели лихорадочным, довольным блеском. Он выглядел... счастливым. По-своему, по-уродливому счастливо.

— Проснулась, соня? — прошептал он, убирая выбившуюся прядь с моего лица. Его голос был сиплым, как у человека, который долго молчал, охраняя чей-то покой. — Ты так сладко сопела. Как маленькое, напуганное животное, которое наконец-то нашло свою нору.

Я резко приподнялась на локтях, озираясь. Палата была пуста. Ни Риццо, ни санитаров, ни криков. Тишина была звенящей, почти сверхъестественной.

— Как... — я запнулась, голос всё еще хрипел после его хватки. — Где все? Риццо ломился в дверь. Почему никто не вошел?

Орион тихо рассмеялся — этот звук пробрал меня до костей. Он поднес к губам мою ладонь и поцеловал каждый кончик пальца.

— Никто не посмел помешать нам, Аннабель. Я сказал им, что если хоть одна тень упадет на порог этой комнаты, пока ты спишь... я сделаю так, что их собственные тени станут их саванами. Риццо — трус. Он пахнет мочой и страхом еще за милю. Он ушел. Все ушли.

Он придвинулся ближе, зарываясь носом в изгиб моей шеи, там, где под кружевом всё еще пульсировала боль от его зубов.

— Уже вечер, птичка. Ты проспала почти шесть часов. Я так скучал по твоим глазам... пока ты спала, я считал твои ресницы. Семьдесят четыре на правом веке. Семьдесят две на левом. Ты неидеальна, — он вдруг прикусил мою мочку уха, — и это делает тебя моей.

Я сглотнула, чувствуя, как серебряная цепочка на шее натянулась.

— Мне пора идти... — выдохнула я, пытаясь сесть. — Отец убьет меня. Мама... они будут искать.

— Твоего отца больше не существует для тебя, — Орион перехватил мой взгляд, и в его глазах снова вспыхнуло то самое темное пламя. — Я приказал водителю позвонить в твой дом и сказать, что ты остаешься на ночное дежурство. Доктор Риццо подтвердил это... дрожащими губами. Ты теперь под моей опекой, Аннабель. Даже когда ты не здесь.

Он вдруг выпрямился и достал из кармана маленькое зеркальце.

— Посмотри на себя. Ты выглядишь как падший ангел, которого наконец-то приручили.

Я смотрела в это маленькое, треснувшее по краю зеркало и не узнавала себя. Бледная кожа, покусанные, припухшие губы и эта серебряная цепь — она сидела на шее как удавка, холодная и чужая, но блестела так ярко, будто впитывала весь мрак этой палаты.

Над ней, на нежной коже, проступали багровые пятна от его пальцев и зубов. Маркировка. Клеймо.

Орион резко захлопнул зеркальце, и этот звук прозвучал в тишине как выстрел.— Неидеальная... — повторил он, склонив голову набок, и его глаза хищно сузились. — Только в своём упрямстве, птичка. В этом твоём дурацком характере, который заставляет тебя сжимать зубы, когда надо кричать от удовольствия. Ты ведь всё еще думаешь, что принадлежишь себе? Или тому ничтожеству, что называет себя твоим отцом?

Он протянул руку и медленно, с каким-то болезненным наслаждением обхватил мою шею, чувствуя пальцами пульс.

— Твоё сердце бьется для меня, Аннабель. Оно частит, когда я рядом, оно замирает, когда я касаюсь тебя. Ты — моя. Моя любовь, моя святыня, моя личная пытка. И то, что ты этого не признаешь... — он вдруг коротко, зло рассмеялся, обнажая зубы.

— Это просто вопрос времени. Я выжгу из тебя всех остальных. Твою мать, твоего отца, твоих подружек с их фальшивой жалостью. Останусь только я.

Я попыталась шевельнуться, но тело было ватным, тяжелым, как после наркоза. В голове всё еще стоял туман.

— Почему... почему ты так смотришь? — прошептала я. Мой голос был слабым, почти детским. Я чувствовала себя такой маленькой на этой огромной, пахнущей лекарствами кровати. — Ты пугаешь меня, Орион. Ты обещал, что никто не причинит боли... но ты сам...

— Я — это не боль, — он перебил меня, прижимаясь своим лбом к моему так сильно, что у меня перехватило дыхание. — Я — это исцеление через разрушение. Ты была сломана задолго до того, как я вошел в эту палату. Твой отец ломал тебя по кусочку каждый день, заставляя танцевать на стертых в кровь пальцах. А я? Я просто собираю осколки. Да, иногда я режусь об них. Иногда я режу тебя. Но только чтобы ты знала: ты живая.

Он вдруг обмяк, уткнувшись носом в мою ключицу, и я почувствовала, как его руки мелко дрожат. Этот внезапный переход от ярости к беззащитности пугал меня больше всего.

— Ты сопела во сне... — выдохнул он, и его голос стал почти нежным. — Ты пахла как приют после дождя. Я сидел здесь все эти часы и думал: а что, если я просто запру эту дверь навсегда? Выключу вентиляцию, и мы просто задохнемся здесь вдвоем, чтобы этот вечер никогда не кончался?
Чтобы ты никогда не вышла к ним... в ту грязь, которую они называют жизнью.

Я вздрогнула. Его пальцы скользнули по моему плечу, туда, где я чувствовала странный, навязчивый зуд.

— Что ты сделал? — я наконец нашла в себе силы спросить, глядя на его забинтованное запястье, которое он прятал под рукавом пижамы. — Перед тем, как я заснула. Ты что-то прижал к моей коже...

Орион поднял голову. На его губах заиграла странная, торжествующая улыбка.

— Я просто убедился, что ты никогда не забудешь этот день, — он погладил меня по плечу, и я почувствовала под тканью платья небольшой бугорок, который саднил. — Теперь у тебя есть секрет, Аннабель. Секрет, который скрыт под твоим кружевом. Маленькое напоминание о том, что твоя кожа помнит мои руки даже тогда, когда ты спишь.

Я рванула бретельку белого платья вниз, едва не разорвав тонкое кружево. Кожа на плече горела, и когда ткань сползла, я задохнулась от ужаса. Там, на бледной плоти, алел свежий, профессионально сделанный оттиск — клеймо в форме крошечного птичьего черепа, в точности как на его булавке. Это была не татуировка, это был термический ожог, аккуратный и страшный в своей необратимости.

Орион подался вперед, жадно вдыхая запах моей опаленной кожи. Его зрачки дрожали, он смотрел на это отметину так, словно это был самый дорогой бриллиант в мире.

— Теперь ты не потеряешься, птичка, — выдохнул он, потянувшись губами к ране. — Теперь ты подписана.

Внутри меня что-то лопнуло. Всё моё терпение, весь мой страх превратились в концентрированную, черную ярость. Я замахнулась и со всей силы, наотмашь, влепила ему пощечину
если вам нравится книга,ставьте пожалуйста звёздочки за главы — так вы помогаете продвигать её.Спасибо
Подписывайтесь на мой телеграмм канал — @safaeliaraine