Глава 25.Конверт.А
Я бежала к нему, не чувствуя, как обдираю ладони об острый асфальт. Упав на колени прямо в грязную лужу, я поползла к неподвижному белому телу. Луна, прорезавшая на миг тяжелые тучи, освещала Каспера призрачным, мертвенным светом.
Его белоснежная шерсть теперь была покрыта рваными темными полосами, а из раны на боку толчками выходила жизнь, окрашивая дождевую воду в густой багровый цвет.
— Кас... Каспер, мальчик мой, посмотри на меня, — я задыхалась от рыданий, мои пальцы дрожали так сильно, что я едва могла коснуться его морды.
Его веки вздрогнули, приоткрывая тускнеющие красные глаза. Он не заскулил — он просто смотрел на меня с той же преданностью, с которой защищал меня от ударов отца.
— Я не смогу без тебя... слышишь? Ты не можешь меня оставить, я останусь совсем одна! — кричала я, срывая голос.
Несмотря на пронизывающий холод, я дрожащими руками скинула с себя куртку. Оставшись в одной футболке, я прижала плотную ткань к его ране, пытаясь остановить этот бесконечный поток крови.
Мои руки мгновенно стали липкими и теплыми.
И тут накрыло.
Воздух внезапно стал густым, как цемент. Я попыталась вдохнуть, но грудную клетку будто стянули раскаленными обручами. Легкие горели, а горло сузилось до размера игольного ушка.
— Помогите... кто-нибудь... — прохрипела я, но звук застрял внутри.
Мир вокруг начал вибрировать и рассыпаться на мелкие черные точки. Звук дождя превратился в оглушительный гул, похожий на шум работающего двигателя в замкнутом пространстве.
Сердце колотилось в самом горле — беспорядочно, болезненно, выбивая ритм моего собственного конца.
Я судорожно шарила по карманам, пытаясь найти телефон, но пальцы не слушались, они стали чужими, ватными.
В голове вспыхивали обрывки: окровавленные стены палаты,птичья маска, холодный взгляд отца и... Каспер. Каспер, который больше не дышит.
Я задыхалась, хватая ртом холодные капли дождя, но кислород не доходил до мозга. Сознание поплыло. Я видела только свои окровавленные руки и белую шерсть, которая на глазах становилась красной.
Паника сдавила виски стальными тисками, и я почувствовала, что тону в этой луже прямо рядом с ним.
В этот момент, сквозь гул в ушах и пелену слез, я услышала, как дверь машины, стоящей неподалеку, со скрипом открылась. Шаги по мокрому асфальту. Медленные. Тяжелые.
Я лежала на холодном асфальте, уткнувшись лбом в мокрую куртку, которая уже насквозь пропиталась кровью Каспера. Дождь нещадно хлестал по спине, выбивая из меня последние силы, а мир вокруг превратился в пульсирующее пятно боли.
Внезапно шаги затихли совсем рядом. Я почувствовала, как чьи-то ледяные, но удивительно нежные пальцы зарылись в мои мокрые волосы, а затем властно, но осторожно приподняли мой подбородок. Я с трудом разомкнула веки.
Передо мной, на фоне черного неба, возвышалась фигура в маске птичьего черепа. Белая кость блестела от капель дождя, а пустые глазницы казались бездонными колодцами.
Он не двигался. Он просто смотрел на меня, а затем медленно провел большим пальцем по моей щеке, стирая дорожку из слез, которые смешивались с дождевой водой.
— Зачем?.. — мой голос был едва слышным хрипом, сорвавшимся в пустоту. — Зачем ты это сделал?..
Человек в маске замер. Его рука на моем лице напряглась. Он медленно перевел взгляд на неподвижное тело Каспера, затем снова на меня.
В глубине его маски что-то изменилось — холод уступил место странному, лихорадочному блеску.
— Он жив, птичка, — раздался тот самый глубокий, вибрирующий голос. — Его сердце бьется для тебя. Я не убиваю то, что ты любишь. Я лишь забираю тебя туда, где тебе не нужно будет больше защищаться.
Я дернулась, желая обернуться к собаке, убедиться, увидеть хотя бы движение ребер, но он не позволил. Его ладонь накрыла мое лицо, и я почувствовала резкий, удушливо-сладкий запах хлороформа.
Грудную клетку сдавило, сознание начало стремительно проваливаться в черную воронку. Я издала слабый, почти детский всхлип, жалобно хныча от бессилия и страха потерять Каспера из виду.
В этот момент я почувствовала, как он вздрогнул. Его напускное спокойствие треснуло. Он резко притянул мое обмякшее тело к себе, прижимая мою голову к своей груди так сильно, будто боялся, что я испарюсь.
Его сердце под черной тканью билось так же бешено, как моё.
— Тише, — зашептал он мне прямо в волосы, и в этом шепоте была пугающая, болезненная нежность. — Тише, Аннабель... Теперь всё закончилось. Никто больше не причинит тебе боли. Я сожгу этот город ради твоего спокойствия. Спи... ты в безопасности.
Последнее, что я запомнила — это запах дождя, и холодный металл его пряжек, врезающийся в мою щеку, прежде чем тьма окончательно поглотила меня.
***
Голова раскалывалась так, будто внутри поселился рой разъяренных ос. Я открыла глаза, и первое, что увидела — знакомый нежно-розовый потолок.
Белые балдахины с кружевом, тяжелые шторы с золотистыми узорами... Моя комната. Моя постель.
Я судорожно выдохнула, впиваясь пальцами в одеяло. Неужели это был сон? Дождь, приют, маска птичьего черепа, визг тормозов и кровь Каспера на моих руках — всё это просто кошмар?
Попыталась сесть, но мир перед глазами качнулся. Слабость была такой, словно из меня выкачали всю кровь. На тумбочке стояла кружка воды. Я схватила её дрожащими руками и выпила залпом, почти не чувствуя вкуса, только ледяную свежесть в пересохшем горле.
— Каспер... — прошептала я, оглядываясь.
В комнате было пусто. Ни лая, ни привычного сопения на ковре. Сердце пропустило удар. Если это был сон, то где собака?
Шатаясь, я встала. Ноги были ватными, в теле сохранялось странное оцепенение, как после очень глубокого, неестественного сна. Я вышла в коридор и спустилась на первый этаж.
В гостиной было непривычно тихо, только тикали напольные часы. Мама и отец сидели в креслах друг против друга.
Отец нервно сжимал стакан с виски, его лицо было землистого цвета. Мать, как всегда безупречно причесанная, замерла с неестественно прямой спиной.
Увидев меня, она резко вскочила, её каблуки звонко щелкнули по паркету.
— Аннабель! — она подлетела ко мне, хватая за плечи. Её холодные пальцы больно впились в мою кожу, она начала лихорадочно осматривать меня, поворачивая мою голову то вправо, то влево.
— О боже, ты в порядке? На тебе ни царапины... только шея... этот ужасный пластырь.
Я смотрела на неё в упор, не понимая, что происходит.
— Где Каспер? — мой голос прозвучал чужой и хриплый. — Мама, что случилось? Меня... меня принесли?
Мать отступила на шаг, прижимая ладонь к губам.
— Тебя привезли на рассвете. Какой-то человек в черном... он просто высадил тебя у ворот. Ты была без сознания, как кукла, — она содрогнулась. — А твоя собака... этот человек сказал охраннику, что пёс у лучшего ветеринара города. Что он жив и за его жизнь платят вперед.
Я замерла, чувствуя, как внутри всё леденеет. Значит, это не сон. Каспер под колесами машины, кровь, хлороформ... и его голос.
— Кто? — я перевела взгляд на отца, который даже не посмотрел в мою сторону. — Кто меня принес? Как он выглядел?
Отец наконец поднял глаза. В них не было заботы. Только липкий, гнилой страх и жгучая ненависть.
— Тот, чьё имя ты заставила нас вспомнить, Аннабель, — выплюнул он, и я увидела, что его руки всё еще мелко дрожат. — Из-за тебя в этот дом вернулся дьявол. И он ясно дал понять: если я еще раз к тебе прикоснусь, он сожжет нас заживо.
Я стояла перед ними, чувствуя себя хрупким стеклом, которое вот-вот разлетится от одного громкого звука. В гостиной пахло дорогим табаком и застарелым семейным адом.
Я посмотрела на маму — она едва заметно покачала головой, одними глазами приказывая мне молчать и не злить его еще сильнее.
— Я хочу вернуться к работе, — мой голос дрогнул, но я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Папа, пожалуйста. Я буду стараться. Я не пропущу ни одной тренировки по балету, я буду идеальной. Но позволь мне вернуться в больницу.
Я сглотнула вязкую слюну. Мысль о том, чтобы остаться запертой в четырех стенах этого дома, один на один с ненавистью отца, пугала меня больше, чем безумие Ориона.
Там были Лучия и Джулия. Там я была медсестрой, а не послушной куклой. Там я была... кем-то.— Я не могу там без работы, — прошептала я, глядя в пол. — Там я хотя бы не одна.
Отец молчал. Его челюсти были сжаты так сильно, что на скулах перекатывались желваки. Он смотрел на стакан с виски, словно хотел раздавить его в руке. Я видела, как в его голове идет борьба: с одной стороны — желание сломать меня окончательно, с другой — животный страх перед тем, кто привез меня на рассвете.
Перед тем, кто оставил «подарок» в его кабинете.Мама осторожно подошла к нему и положила узкую ладонь на его плечо.
— Оливер, — её голос был мягким, вкрадчивым, как шелк. — Стоит немного смягчиться. Девочке нужно отвлечься. К тому же, если она будет на виду, под присмотром Риццо... это будет безопаснее для всех нас. Ты же понимаешь.
Она сделала акцент на слове «безопаснее», и отец вздрогнул. Он понял намек. Если я буду в больнице, Орион, возможно, не придет за его языком сегодня ночью.
— Пошла вон с моих глаз, — выплюнул отец, не глядя на меня. — Собирайся. Но если я узнаю, что ты хоть на минуту отошла от протокола... если ты посмеешь снова втянуть нас в это дерьмо...
Он не закончил, просто махнул рукой, прогоняя меня, как нашкодившую дворнягу.
Я кивнула, быстро развернулась и почти бегом бросилась на второй этаж.
Сердце колотилось в самом горле. Я должна вернуться в «Белый исток». Я должна узнать, что с Каспером. И я должна спросить Ориона, зачем он вернул меня в этот кошмар, если обещал, что я в безопасности.
Захлопнув дверь своей комнаты, я прислонилась к ней спиной. И тут мой взгляд упал на кровать. На идеально заправленном розовом покрывале, прямо там, где лежала моя голова, лежала одна-единственная роза. Белая, как снег, но края её лепестков были аккуратно присыпаны пеплом.
Я замерла, глядя на эту розу. Белоснежные лепестки, припорошенные серым пеплом, выглядели как чей-то изысканный приговор.
Я протянула руку, и пальцы мелко дрожали, когда я коснулась бархатистой поверхности цветка. Пепел был сухим, он мазнул по моей коже, оставляя грязный след, похожий на порох.
Под стеблем, лишенным шипов, белел клочок плотной бумаги. Я схватила его, вчитываясь в размашистые, острые буквы.
«Клиника "Архангел", виа Толедо, 14. Каспер спит. Завтра в 10:00 он будет ждать твоего голоса. Не опаздывай, птичка.»
Я шумно выдохнула, и этот выдох перешел в беззвучный всхлип облегчения. Он жив. "Архангел" — это лучшая частная клиника в Неаполе, туда не попасть простому смертному.
Орион сдержал слово. Он вырвал меня из лап смерти и спас единственное существо, которое любило меня бескорыстно.
Я осторожно смахнула пепел с покрывала, стараясь не оставить пятен. Затем подошла к вазе, где всё еще стоял тот самый ядовито-красный антуриум, подаренный им ранее.
Я вонзила белую розу в самую гущу кровавых соцветий. Теперь они были вместе: чистота, порочность и пепел. Идеальный букет для моей жизни.
Сняв одежду, я забралась под одеяло, даже не включая свет. Тело ныло от синяков, оставленных отцом, но страх перед ним внезапно отступил, вытесненный чем-то другим — предвкушением завтрашнего дня.
Я закрыла глаза, и мне почудилось, что в комнате пахнет не только лилиями, но и дождем и тем самым терпким ароматом, который исходил от Ориона в приюте.
— Завтра... — прошептала я в темноту. — Завтра я увижу тебя, Кас. Я провалилась в тяжёлый сон без сновидений стоило только уткнуться в подушку, как глаза сами закрылись. Завтра предстоял долгий день, и сил думать уже не осталось.
***
Я проснулась за десять минут до будильника, вынырнув из тяжелого сна, как из мутной воды. В комнате еще стояли сумерки, но спать больше было невозможно — сердце колотилось о ребра, напоминая о встрече в «Архангеле».
Действовала на автомате. Вытащила из шкафа белое платье с длинными рукавами — кружево на манжетах едва заметно мерцало в слабом свете, скрывая синяки на предплечьях.
Поверх накинула легкое пальто, чтобы не привлекать внимания матери, если она уже проснулась. На кухне я залпом выпила стакан ледяной воды, чувствуя, как она обжигает внутренности, протрезвляя мысли.
До открытия посещений в клинике еще полчаса, но я уже была на виа Толедо.
Когда я толкнула тяжелую стеклянную дверь, внутри пахло стерильностью и дорогим парфюмом. Никакого запаха дешевых лекарств, к которому я привыкла..
— Я к Касперу... доберману, — голос предательски дрогнул.
Администратор, безупречно одетая женщина, лишь мельком взглянула в монитор, а потом на меня — с каким-то странным почтением.
— Синьорина Волато? Проходите, вас ждут. Третий бокс в отделении интенсивной терапии.
Меня пустили без лишних вопросов, словно я была владельцем всей этой клиники. Я почти бежала по коридору, пока не увидела его.
Каспер лежал на специальном медицинском матрасе. Его белоснежная шерсть казалась еще белее под лампами, а бок был забинтован стерильными повязками, сквозь которые проступало небольшое розовое пятно.
Я медленно опустилась на колени прямо перед ним, не заботясь о белом платье.— Кас... мальчик мой... — прошептала я, протягивая руку.Мои пальцы коснулись его сухой мочки носа, а затем я осторожно погладила его по голове, между ушей.
Он слабо, с трудом приоткрыл свои красные глаза. Увидев меня, он издал тихий, надрывный скул — в нем было столько боли и одновременно радости, что у меня снова защипало в носу.
Я затаила дыхание, глядя на его бок. Рана была огромной, но зашитой ювелирно. Если бы не Орион и его врачи, мой пес уже гнил бы в канаве у дороги.
— Тише, маленький, я здесь. Теперь всё будет хорошо, — я прижалась лбом к его холодному уху, чувствуя, как он слабо вильнул коротким хвостом.
В этот момент за спиной послышался шорох. Я обернулась, ожидая увидеть ветеринара, но в дверях бокса стоял высокий мужчина в темном костюме. Он не был похож на врача. Скорее на тех, кто обычно стоит за спиной моего отца.
— Синьорина, — он кивнул, не сводя с меня цепкого взгляда. — Машина ждет снаружи. Вас просили доставить в клинику,ровно к началу смены. Подарок для пса уже оплачен — лучшие препараты и уход.
Я смотрела на мужчину снизу вверх, не поднимаясь с колен. В стерильном боксе клиники его фигура в строгом костюме выглядела чужеродно, как пятно нефти в чистой воде.
— Кто это оплатил? — мой голос прозвучал резче, чем я планировала.
Мужчина даже не моргнул. Его лицо было высечено из камня.
— Распоряжение вашего отца, синьорина Волато. Он просил передать, что семейная репутация важнее капризов.
Я горько усмехнулась про себя. Ложь. Красивая, гладкая ложь для протокола. Мой отец скорее пристрелил бы Каспера собственными руками, чем выложил бы состояние за его операцию.
Я в последний раз коснулась мягкого уха добермана, запечатлев этот момент в памяти, и встала, поправляя белое кружевное платье.— Пойдемте.
Мы вышли к массивной черной машине с наглухо тонированными стеклами. Я нервно огляделась по сторонам: виа Толедо шумела, люди спешили по своим делам, не замечая, как меня затягивает в воронку чужой воли.
Я села на заднее сиденье, прижимая к себе пальто. В салоне было прохладно и пахло дорогим кожей и... чем-то еще. Я опустила взгляд на сиденье рядом с собой и застыла. На безупречной коже лежала черная шелковая ткань.
Та самая. Гладкая, тяжелая, она блестела в полумраке, словно чешуя змеи. К ней была приколота уже знакомая мне булавка в форме птичьего черепа.
Сердце пропустило удар. Я стиснула зубы так, что заболели челюсти, и резко отвернулась к окну, делая вид, что меня безумно интересует проплывающий мимо городской пейзаж.
Но затылок обжигало. Я чувствовала на себе взгляд — не водителя, который смотрел только на дорогу, а чей-то другой. Словно в салоне был кто-то невидимый, кто-то, кто дышал мне в висок.
Я лихорадочно выхватила телефон. Пальцы летали по экрану, отправляя сообщения в наш общий чат с Лучией и Джулией.
Аннабель: «Девочки, я еду. Буду через 15 минут. В больнице всё спокойно? Риццо не рвет и не мечет?»
Лучия: «Белла! Слава богу! Мы думали, тебя отец под замок посадил. Тут странно... Тишина такая, что уши закладывает. В блоке зеро утра какое-то движение. Ждем тебя!»
Я быстро печатала ответы, стараясь не смотреть на черную ленту, которая лежала совсем рядом. Машина плавно повернула в сторону больницы. Каждый метр приближал меня к нему. К человеку, который спас мою собаку, растоптал моего отца и теперь играл со мной в тишине закрытого автомобиля.
Я едва дождалась, когда машина плавно затормозит у массивных ворот. Коротко кивнув водителю и поймав его непроницаемый, почти механический взгляд, я выскочила на улицу.
Запах дождя и мокрого асфальта тут же ударил в нос, вытесняя приторный аромат антуриума и кожи из салона.Я почти бежала к главному входу, прижимая сумку к груди.
Внутри всё дрожало. Как только тяжелые двери захлопнулись за моей спиной, я увидела в холле Лучию и Джулию.
— Белла! — Лучия первая подлетела ко мне, обнимая так крепко, что я едва не пискнула от боли в отбитых ребрах.
— Ты жива! Мы места себе не находили, — зашептала Джулия, поправляя свои рыжие пряди. — Что с лицом? Ты бледная как смерть.
Я прижалась к ним на мгновение, чувствуя, как реальность возвращается. Здесь всё было привычным: запах антисептиков, скрип обуви, гул ламп.
— Девочки, я всё расскажу потом, обещаю, — быстро проговорила я, оглядываясь. — Кратко: я вчера сбежала из дома, Каспера сбила машина, он ранен... И это безумие, понимаете? Такое чувство, что Ориону удается абсолютно всё. Он везде. Он знает каждый мой шаг, он...
— Волато! — раздался за спиной визгливый, маслянистый голос.
Мы синхронно вздрогнули и обернулись. Доктор Риццо, в своем неизменно тесном белом халате, стоял, сложив руки на животе, и его маленькие глазки недовольно поблескивали из-под очков.
— Наконец-то соизволили явиться, — он не дал мне вставить ни слова, заваливая папками с отчетами. — У нас ЧП в третьем корпусе, санитары не справляются, а вы прохлаждаетесь! Вот графики обхода, вот журналы приема медикаментов.
— Сначала заполните всё это в ординаторской, а потом — бегом в блок Зеро. Пациент 0-42 сегодня подозрительно спокоен, а меня это пугает больше, чем его истерики. Живо за работу!
Он развернулся и, смешно переваливаясь, пошел по коридору. Я тяжело вздохнула, чувствуя, как на плечи давит груз ответственности и страха.
— Подозрительно спокоен... — пробормотала Лучия, сочувственно глядя на меня. — Белла, будь осторожна. После того, что случилось в твоем доме, он может ждать от тебя какой-то реакции.
Я надела свой халат поверх белого кружевного платья. Контраст был пугающим: невинное кружево и холодная, стерильная униформа. Я застегнула пуговицы до самого горла, скрывая пластырь на шее, и взяла стопку бумаг.
— Пойду, — бросила я девочкам. — Встретимся на обеде.
Я зашла в ординаторскую. В комнате было пусто. Я опустила бумаги на стол и на мгновение прикрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках.
Но когда я открыла их, мой взгляд упал на край стола. Там, прямо под стопкой чистых бланков, лежал маленький черный конверт.
Я быстро оглянулась на дверь — шаги Риццо затихли где-то в конце коридора, а Лучия с Джулией уже разбрелись по своим постам. В ординаторской стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь гулом старого холодильника с медикаментами.
Я протянула руку и коснулась черной бумаги. Конверт был плотным, дорогим, совершенно неуместным на этом обшарпанном медицинском столе.
Пальцы дрожали, когда я надрывала край. Внутри не было длинного письма. Там лежал один-единственный листок и тонкая, почти невесомая серебряная цепочка с кулоном в виде крошечного, детально проработанного крыла воробья.
Я развернула записку. Тот же рваный, хищный почерк, который теперь я узнаю из тысячи:
«Белое тебе идет больше, чем синяки. Не прячь шею, птичка. Я всё равно знаю, что под пластырем — моё имя. Жду тебя.У нас неоконченный разговор о приюте».
Я судорожно выдохнула, чувствуя, как по спине пробежал ледяной пот. Он видел меня утром. Он знал, что я надену это платье.
Он... он был там, в Архангеле, или следил за мной из той машины с тонированными стеклами.
Я сжала цепочку в кулаке так сильно, что острые края кулона впились в ладонь. Боль отрезвляла. Я не могла позволить себе панику. Не здесь. Не сейчас, когда Риццо и так смотрит на меня с подозрением.
Я быстро засунула цепочку в глубокий карман халата, а записку скомкала и спрятала в лифчик, прямо к сердцу — там, где уже лежала пустота и страх. Мой халат казался мне сейчас не защитой, а смирительной рубашкой.
Я схватила планшет с отчетами и вышла в коридор. Ноги сами несли меня в сторону блока «Зеро». Тяжелые бронированные двери, скрежет электронных замков, запах озона и хлорки. Каждый шаг отдавался в висках: «Жду тебя... жду тебя...»
Когда я подошла к палате, дежурный санитар — огромный парень, который обычно вел себя нагло — даже не посмотрел в мою сторону. Он просто молча отодвинул засов, словно ему дали четкий приказ не мешать.
Я приложила карту к замку. Пик. Дверь плавно отъехала в сторону. В палате было темно — жалюзи задернуты, и только узкая полоска дневного света разрезала комнату пополам.
Орион сидел на полу, прислонившись спиной к кровати. На нем была белая больничная пижама, но он умудрялся выглядеть в ней так, будто на нем был сшитый на заказ костюм. Он вертел в руках ту самую вторую балетную пуанту — пару к той, что он отдал мне в приюте.
Он не поднял головы, но я знала, что он чувствует каждый мой вздох.
— Ты опоздала на три минуты, Аннабель, — его голос был тихим, бархатным, но в нем вибрировала опасная нота. — Я уже начал думать, что твой отец оказался храбрее, чем я предполагал, и запер тебя в подвале.
Я молча закрыла тяжелую дверь, стараясь не слушать, как щелкает замок, отрезая меня от остального мира. Пальцы привычно потянулись к металлическому лотку. Я сосредоточилась на ампулах, на прозрачном пластике шприца — на чём угодно, только бы не смотреть в эти карие, слишком проницательные глаза.
— Что тебя беспокоит, Орион? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал профессионально-сухо.
Я стояла к нему спиной, сосредоточенно набирая лекарство. В палате было слишком тихо, слышно было только мой собственный пульс в ушах. И вдруг воздух затылком стал горячим.
— Меня беспокоит то, что ты всё еще пытаешься играть в медсестру и пациента, птичка, — раздался его шепот прямо у самого уха.
Я вскрикнула, едва не выронив шприц, и резко отшатнулась, вжимаясь лопатками в холодную поверхность шкафа с медикаментами. Он стоял вплотную. Непостижимо, как он мог двигаться так бесшумно, словно тень.
— Держи дистанцию! — почти выкрикнула я, выставив перед собой руку. — Ты нарушаешь протокол, Орион. Сядь на койку!
Он не отступил. Напротив, он сделал шаг вперед, и я почувствовала запах антуриума и чего-то острого, металлического.
На его губах заиграла ленивая, пугающая улыбка. Он поднял руку и медленно, почти благоговейно, провел тыльной стороной ладони по моей щеке, спускаясь к подбородку.
— Дистанция? — переспросил он, прищурившись. — Нам с тобой она больше не нужна. Все эти двенадцать лет я только и делал, что сокращал её... каждый день, каждую минуту, пока ты росла в своей золотой клетке.
Он вдруг замолчал, будто сказал лишнее, и его взгляд на мгновение стал отсутствующим, колючим. Но затем он послушно, почти издевательски покорно отступил и сел на край койки, не сводя с меня глаз.
Я резко отвернулась к столику, чувствуя, как горят щеки там, где он их коснулся. Мои руки дрожали, когда я протирала спиртом место для инъекции.
Он начал говорить — быстро, путано, перескакивая с одной темы на другую: о том, как в приюте пахли липы после грозы, о том, что мой отец всегда был трусом, о том, что белое кружево под моим халатом — это его личный рай.
Я игнорировала его слова. Я считала про себя: один, два, три, четыре... Это был мой ритуал, мой способ не сойти с ума, когда реальность вокруг начинала плавиться.
Я ввела иглу, стараясь не смотреть на его татуировки на руках, на его скулы, которые в полумраке казались еще острее.
— Ты не слушаешь, — констатировал он, и в его голосе промелькнула обида ребенка, смешанная с угрозой маньяка. — Ты считаешь, Аннабель. Я слышу, как шевелятся твои мысли. Пытаешься отгородиться от меня цифрами?
Он внезапно перехватил мою руку, которой я прижимала ватку к месту укола. Его хватка была железной.
— Скажи мне, — прошипел он, притягивая меня ближе, так что наши колени соприкоснулись. — Ты надела ту цепочку, которую я оставил в ординаторской? Или мне стоит проверить это самому?
Я замерла, чувствуя, как внутри всё обрывается. Его пальцы, холодные и цепкие, уже коснулись края моего кармана.
— Это не твоё дело! Пусти! — прошипела я, пытаясь вырвать руку, но Орион только усилил хватку. Его зрачки расширились, поглощая радужку, превращая глаза в два угольных провала.
— Ошибаешься, птичка. Всё, что касается тебя — моё дело. До последнего волоска, до последней капли пота на твоей шее.
Он рванул меня на себя с такой силой, что я едва не упала ему на колени.
— Тебе сейчас будет больно! Орион, прекрати! — воскликнула я, занося свободную руку со шприцем, но он даже не моргнул.
Он запустил руку в мой карман, и я услышала тонкий, издевательский звон серебра. Цепочка с крылом воробья блеснула в его пальцах.
— Ты. Будешь. Это. Носить, — прочеканил он, и его голос внезапно сорвался на низкий, вибрирующий рык. — Ты наденешь это сама, или я привалю её к твоей коже раскаленным железом. Выбирай, Аннабель. Мне нравится оба варианта.
В этот момент в нём что-то окончательно сломалось. Безумие, которое он сдерживал, хлынуло наружу ядовитым потоком. Он резко вскочил с койки, возвышаясь надо мной, и его лицо исказилось в жуткой, асимметричной гримасе.
— Ты думаешь, ты можешь сказать мне «нет»?! — закричал он, и этот звук отразился от кафельных стен, превращаясь в безумное эхо. — Я ждал тебя в аду шестнадцать лет! Я жрал землю в приюте, чтобы помнить твой запах! Я убивал тех, кто смотрел на тебя на улице!
Он внезапно схватил со столика металлический лоток с инструментами и с грохотом швырнул его в стену. Стеклянные ампулы разлетелись вдребезги, осыпая нас прозрачными осколками. Один из них задел его щеку, и по бледной коже потекла тонкая струйка крови, но он даже не поморщился.
— Я вырвал тебя из рук того ублюдка, которого ты зовешь отцом! — он шагнул ко мне, тяжело дыша, и в его глазах вспыхнул пожар настоящего психоза. — Если ты не наденешь моё крыло, я отрежу твои собственные! Чтобы ты никогда, слышишь, никогда больше не смогла убежать!
Я в ужасе выдернула иглу, оставив ватку на его руке, и отшатнулась к самой двери. Мои руки тряслись так, что я едва не выронила планшет.
— Ты сумасшедший... — выдохнула я, хватаясь за ручку двери.
Орион вдруг замер посреди комнаты. Он медленно поднес окровавленный палец к губам и слизнул кровь со щеки, глядя на меня с пугающей, мертвенной нежностью.
— Я не сумасшедший, Аннабель. Я просто очень, очень сильно тебя люблю. А любовь — это всегда немного... разделывание на части.
Он начал медленно надвигаться на меня, наступая босыми ногами прямо по разбитому стеклу. Хруст осколков под его ступнями звучал как смертный приговор.
Рука дрожала так сильно, что пластиковая карта лишь бессмысленно билась о края электронного замка. Пик. Отказ. Пик. Ошибка.
Красный индикатор мигал, как пульсирующая рана, а за спиной я слышала его дыхание — тяжелое, рваное, пропитанное безумием и запахом железа.
— Не получается, птичка? — его голос превратился в ледяной скрежет. — Двери знают, что ты не должна уходить. Они слушаются меня.
Орион вонзил пальцы в мои плечи и с животной силой развернул меня к себе. Его лицо было в паре сантиметров от моего; капля крови с его щеки сорвалась и упала прямо мне на воротник, расплываясь на белом кружеве уродливым пятном.
— Ты думала, что можешь просто уколоть меня и выйти?! — он взревел, и в этом крике не было ничего человеческого. — Я вырезал твоё имя на своей памяти, когда ты еще не умела завязывать шнурки! Я жрал дерьмо в приюте, пока ты спала на шелковых простынях!
Он внезапно схватил меня за горло. Не сжимая до смерти, но так, что я почувствовала каждое кольцо своей гортани под его твердой ладонью. Его пальцы надавили на пластырь, скрывающий шрам.
— Надень. Эту. Цепь, — прорычал он, и его глаза задергались в мелком нервном тике. — Или я пришью её к твоим ключицам. Хочешь почувствовать, как игла входит в кость, Аннабель? Хочешь, чтобы я сделал нас единым целым прямо здесь, на этом кафеле?
Он выхватил серебряную цепочку и с силой обмотал её вокруг своего кулака.
— Твой отец бил тебя? — он вдруг перешел на пугающий, вкрадчивый шепот, от которого волосы на затылке встали дыбом. — Это была ласка. То, что сделаю я, если ты попытаешься исчезнуть... это будет искусство. Я сниму с тебя кожу и сделаю из неё балетные туфли, чтобы ты танцевала только в моей голове!
Он резко дернул меня за воротник халата, и верхние пуговицы с треском разлетелись по полу, смешиваясь с осколками ампул.
Его взгляд упал на моё кружевное платье, и он издал звук, похожий на скул раненого зверя.
— Моя... — выдохнул он, и в этом слове было столько одержимости, что воздух в палате стал ядовитым. — Ты мой алтарь. И сегодня я принесу тебе жертву. Хочешь знать, чьи пальцы я пришлю твоему отцу в коробке из-под твоих пуант?
Он прижался своим лбом к моему, и я увидела, как в его зрачках отражается мой собственный первобытный ужас. Он был не просто болен — он был воплощением кошмара, который я сама когда-то впустила в свою душу.
— Скажи, что ты моя, — прошипел он, вжимая серебряный кулон-крыло мне в кожу груди так сильно, что я почувствовала, как металл начинает резать плоть. — Скажи это, или я вырву твой язык и спрячу его в банку с формалином, чтобы он больше никогда не смел произносить чужих имен!
Мои пальцы впились в холодный металл двери, костяшки побелели, а перед глазами всё плыло от ужаса. Я видела своё отражение в его расширенных, безумных зрачках — крошечная, сломленная кукла в окровавленном кружеве.
— Я... я не твоя, Орион, — прошептала я, и мой голос, сорвавшийся на хрип, прозвучал в тишине палаты как смертный приговор. — Слышишь? Никогда...
Мир взорвался. Его лицо исказилось в такой яростной гримасе, что кожа на скулах натянулась до белизны. Он издал гортанный, животный рык и впечатал меня спиной в дверь с такой силой, что в затылке вспыхнуло белое пламя боли.
Его огромная ладонь сомкнулась на моем горле. Это не было предупреждением. Это была казнь.Я вскрикнула, но звук захлебнулся, превратившись в жалкое бульканье.
Орион приподнял меня, отрывая мои пятки от пола, и его пальцы, как железные тиски, впились в гортань. Я почувствовала, как хрустнул хрящ.
Кислород перекрыло мгновенно, будто на голову накинули плотный мешок из свинца.
— Не моя?! — его голос сорвался на визг, он брызгал слюной мне в лицо, его трясло от крупной, эпилептической дрожи. — Я вырезал своё сердце и положил его к твоим ногам, а ты смеешь плевать на него?!
Я лихорадочно царапала его руки, мои ногти впивались в его кожу, оставляя кровавые борозды, но он даже не моргнул. Мои ноги бессильно забарабанили по двери, пальцы рук начали неметь. В ушах нарастал оглушительный звон, а по краям зрения поползли жирные черные пятна.
— Ты сдохнешь здесь, Аннабель! — прошипел он, и его лицо оказалось в миллиметре от моего. — Если ты не моя в этой жизни, ты будешь моей в могиле! Я выкопаю твой скелет и буду спать с ним, пока сам не превращусь в прах!
Мои легкие горели, будто в них залили расплавленное олово. Я открывала рот, пытаясь поймать хоть каплю воздуха, но чувствовала только запах его пота и железа.
Сознание начало гаснуть. Тело обмякло, руки бессильно упали вдоль туловища, а голова откинулась назад, ударившись о стальное полотно двери.
Ставьте пожалуйста звездочки если вам нравится книга,так вы помогаете продвигать.🤍
Мой телеграмм — канал в профиле.