Глава 24.Прошлое.А
Я зажмурилась и резко моргнула. Когда открыла глаза — стекло было девственно чистым, а Орион исчез в глубине палаты. Галлюцинация? Или предупреждение?
Я поправила сумку и, стараясь сохранять внешнее спокойствие, зашагала к остановке. Неаполь жил своей шумной жизнью: гудели мопеды, пахло жареной рыбой и выхлопными газами, но я чувствовала себя в вакууме.
На остановке было немноголюдно. Я села на скамью, глядя на свои потрескавшиеся от растворителя пальцы. В этот момент ко мне подошел худой мальчишка в грязной кепке, который обычно крутился у газетного киоска.
— Синьорина, это вам, — прошептал он, опасливо оглядываясь, и протянул мне плотный белый конверт. — Сказали передать «Ангелу из Белого дома».
— Кто сказал? — я вскинула голову, но мальчик уже нырнул в толпу туристов и растворился среди них.
Я посмотрела на конверт. На нем не было ни адреса, ни марки. Только мой запах — я почувствовала тонкий аромат антуриума, исходящий от бумаги.
Подъехал мой автобус. Я зашла в салон, села в самом конце и прижалась лбом к прохладному стеклу. Мои пальцы дрожали, когда я надрывала край конверта.
Внутри была не записка.
Там лежала старая, пожелтевшая фотография. На ней были изображены двое детей — мальчик и девочка лет 7 ,мальчик на вид старше,подросток.
Они сидели на траве в каком-то заброшенном саду. У девочки были светлые волосы, а мальчик крепко сжимал её руку, будто боялся, что она исчезнет.
На обороте снимка темными чернилами было выведено:
Ты всегда была моей проблемой, Аннабель. С самого первого дня в. Я помню всё, даже если ты предпочла забыть
У меня перехватило дыхание. Приют? Мы с Орионом? Память, которую я так тщательно блокировала годами под давлением отца, дала трещину.
Я вспомнила этот запах — запах сухой травы и железного забора.
Автобус затормозил у моей остановки. Я быстро спрятала фото в сумку.
Дома меня ждал Каспер и отец, который наверняка уже посчитал минуты моего опоздания на репетицию балета.
Но теперь балет казался мне чем-то бесконечно далеким и нелепым.
Я зашла в дом, стараясь ступать как можно тише, но Каспер уже ждал у двери. Его красные глаза смотрели на меня с тревогой, хвост мелко вилял, но уши были прижаты — он чувствовал мое состояние.
— Тсс, мальчик, — прошептала я, прижимая палец к губам. — Тихо.
Из гостиной доносился голос отца — он говорил по телефону, резко, отрывисто. Я сжалась, стараясь проскользнуть мимо открытой двери, но...
— Аннабель.
Голос как удар хлыста. Я замерла.
— Зайди.
Я вошла в гостиную. Отец стоял у панорамного окна, спиной ко мне, сжимая телефон в руке. В комнате пахло дорогим виски и его парфюмом — запах власти и денег.
— Ты была в этой своей богадельне, — не спросил, констатировал он. — До сих пор.
— Папа, я...
— Молчать. — Он резко обернулся. Глаза — холодные, стальные. — Твой репетитор звонил мне трижды. Ты пропустила утреннюю тренировку. Ты опоздала на вечернюю. Ты выглядишь как...
Он окинул меня взглядом, полным брезгливости.
— Что у тебя с шеей?
— Я упала. На работе. Зацепилась за...
— Врёшь. — Он шагнул ко мне. — Ты плохо врёшь, Аннабель. Всегда плохо врала. Сними это.
— Что?
— Сними повязку. Я хочу видеть.
Я отшатнулась, прижимая руку к шее.
— Нет.
— Что значит — нет? — Глаза отца сузились. — Ты смеешь мне перечить? Снимай, я сказал.
Он схватил меня за запястье, дёрнул. Я вскрикнула — от боли, от страха, от всего сразу. Каспер зарычал, прижав уши.
— Убери собаку, — процедил отец. — Или я пристрелю её прямо сейчас.
— Папа, прошу...
Он рванул повязку. Пластырь отклеился с противным звуком, открывая швы, гематому и — букву «О», которая проступала сквозь всё это багровым, пульсирующим клеймом.
Отец замер.
Тишина стала абсолютной.
— Что это? — спросил он тихо. Слишком тихо. — Что это за херня у тебя на шее?
Я молчала. Что я могла сказать?
— Это буква, — он всмотрелся. — Это не просто рана. Это... кто тебя пометил?
— Никто. Я сама...
Он ударил меня.
Пощёчина — хлёсткая, тяжёлая. Голова мотнулась, в глазах вспыхнули искры.
Каспер взбеленился — залаял, кинулся на отца, вцепился зубами в штанину.
— Кас, фу! — закричала я. — Фу, мальчик!
— Тварь! — Отец пнул собаку ногой. Каспер взвизгнул, но не отпустил. — Убери пса, или я убью его!
Я бросилась к Касперу, обхватила его за шею, оттаскивая.
— Тише, тише, мальчик, пожалуйста...
Каспер отпустил, но продолжал рычать, стоя между мной и отцом.
Отец смотрел на меня. Долго. Очень долго. Потом медленно вытер губы тыльной стороной ладони.
— Ты позоришь меня, — сказал он ровно. — Ты позоришь эту семью. Ходишь по психушкам, позволяешь каким-то уродам ставить на тебе клейма... Ты знаешь, что это значит? Эта буква — это не просто царапина. Это метка собственности. В определённых кругах это значит, что ты чья-то вещь.
Я молчала. Слёзы текли по щекам, но я даже не всхлипывала.
— Завтра ты уволишься из этой богадельни, — сказал отец. — Я позвоню Риццо. И ты забудешь дорогу туда. Ты будешь сидеть дома, ходить на тренировки и готовиться к сезону. А когда я найду тебе подходящего мужа, ты выйдешь замуж и родишь детей. И забудешь, как тебя зовут. Потому что будешь носить фамилию мужа. Ты поняла меня?
— Да, — прошептала я. — Да, папа.
— Иди в свою комнату. И чтобы я не слышал оттуда ни звука.
Я поднялась. Каспер пошёл за мной, прижимаясь к ноге, дрожа всем телом.
В комнате я рухнула на кровать. Каспер запрыгнул следом, лизнул мокрую щёку.
— Кас, — прошептала я. — Что мне делать? Что мне делать, мальчик?
Он скулил, глядя на меня красными глазами.
А в сумке лежала старая фотография, на которой маленькая девочка сжимала руку мальчика, боясь, что он исчезнет.
И я вдруг поняла: я не помню своего детства. Вообще. Только то, что мне рассказывали родители. А они рассказывали... что? Что я всегда была с ними? Что я их родная дочь?
Я достала фото. Всмотрелась в лица.
Девочка — это я. Те же глаза, тот же разрез. Но волосы — светлые, почти белые. Не каштановые, не крашеные — свои. И одежда... дешёвая, казённая. Приютская.
Мальчик — старше. Тёмные волосы, острые скулы. Уже тогда — скулы, которые я узнаю. Он смотрит в камеру с вызовом. И сжимает мою руку так, будто я — его единственное сокровище.
Я закрыла глаза. Где-то в глубине памяти, за семью замками, которые поставили родители, что-то зашевелилось. Запах хлорки. Железные кровати. Чьи-то крики по ночам.
И мальчик, который всегда был рядом. Который защищал. Который...
— Орион, — прошептала я. — Кто ты мне? Кто мы друг другу?
За окном каркнула ворона. Каспер насторожил уши.
Я подошла к окну. На подоконнике, снаружи, сидела та самая ворона с мутным глазом. В клюве она держала ещё один цветок — красный антуриум.
Я открыла окно. Ворона разжала клюв, цветок упал на пол. А птица склонила голову и посмотрела на меня так, будто ждала чего-то.
В цветке была записка. Я развернула дрожащими пальцами.
Ты начинаешь вспоминать. Хорошо. Скоро ты вспомнишь всё. И тогда — выбирай. Кукольный дом отца или правду. Сладкую ложь или меня. Я подожду. Я всегда жду. Твой О.
Я сжала записку в кулаке.
Выбирать.
Между ложью, в которой я жила двадцать лет, и безумной правдой, от которой у меня сводило зубы.
Между отцом, который бьёт и унижает, и психопатом, который готов убивать за меня.
Между балетом и кровью.Между клеткой из розового атласа и клеткой из его объятий.
— Кас, — прошептала я. — Я, кажется, схожу с ума.
Каспер лизнул руку.
За окном ворона каркнула и улетела в ночь.
А я стояла и смотрела на красный цветок, ядовитый и красивый, как моя жизнь в последнее время.
И думала: может, безумие — это и есть единственный способ остаться в живых?
***
Четыре дня я не видела «Белый исток», и эти четыре дня превратились в затяжной прыжок в бездну. Я жила по расписанию, которое составил отец: подъем, изнурительные тренировки до хруста в суставах, ледяной душ и тишина.
Фотография из прошлого теперь покоилась на дне хрустальной шкатулки, спрятанная под слоями украшений. Каждый раз, когда я смотрела на неё, по телу пробегала дрожь.
Отец сорвался вчера вечером. Повод был ничтожным — я не смогла удержать равновесие на пируэте.
Его ярость была холодной и методичной. Каспер пытался защитить меня, он рычал, обнажая клыки, и я знала: если он укусит отца, тот его пристрелит.
Я закрыла пса собой, принимая удары на плечи и спину. Теперь моё тело — карта боли: синяки расцветают на ребрах, бедрах и руках.
Я сидела на полу в своей комнате, прижавшись спиной к кровати. Шея под высоким воротом кофты горела, а старый шрам на животе — след от зубов Ориона из нашего общего безумного прошлого — болезненно пульсировал.
— Дурак... какой же ты дурак, — прошептала я в пустоту, глотая соленые слезы.
Сегодня выходной, но для меня это лишь очередная смена в домашней тюрьме. Я взяла в руки телефон, просто чтобы почувствовать связь с внешним миром, и в этот момент экран даже не зажегся, но из динамика раздался тихий, до ужаса отчетливый шепот:
— Птичка...
Голос Ориона. Он не звонил — это было похоже на взлом, на прямое вторжение в пространство.
Звук был таким близким, будто он стоял прямо за моим плечом и дышал мне в ухо.
— Ты плачешь... я слышу, как капают твои
слезы. Они пахнут солью и страхом. Твой отец... он тронул то, что принадлежит мне.
Я вздрогнула и выронила телефон на ковер. В комнате воцарилась гробовая тишина, прерываемая только тяжелым дыханием Каспера у моих ног.
Я смотрела на черный экран смартфона, боясь к нему прикоснуться. Как? Он заперт, под надзором Риццо и тоннами бетона.
Внезапно Каспер вскочил. Он не залаял. Он подошел к входной двери моей комнаты и начал тихо, жалобно скулить, царапая когтями паркет.
Так он скулил только тогда, когда чувствовал нечто, чего я не могла увидеть.
Я подняла телефон. На экране высветилось одно новое сообщение с неизвестного номера.
Никакого текста, только геопозиция: старый приют «Санта-Мария», северная окраина. И приписка ниже: «Приходи, или ночью я приду за его языком. Я не шутил»
Я не могла больше оставаться в этой стерильной тюрьме, пахнущей страхом и полиролем для мебели. Я натянула черную толстовку с капюшоном, скрывая синяки на руках и пластырь на шее.
Каспер, чувствуя мое состояние, не отходил ни на шаг. Его красные глаза в темноте спальни горели решимостью.
Я открыла окно. Холодный ночной воздух Неаполя ударил в лицо. Мы с Каспером сбежали через задний двор, минуя пост охраны, где дежурил сонный сослуживец отца.
Я знала, что Оливер Волато увидит записи с камер утром. Каждая минута моего отсутствия будет стоить мне нового синяка, новой порции унижения.
Но сейчас мне было плевать. Угроза Ориона вырвать язык моему отцу казалась более реальной, чем гнев отца.
Мы шли по безлюдным улицам, сверяясь с геолокацией на телефоне. Путь вел на север, в промышленный район, где старые заводы соседствовали с заброшенными зданиями.
Наконец, впереди показались руины приюта «Санта-Мария».
Я нахмурилась. Это место не было похоже на обычные заброшки. Вокруг главного корпуса, который когда-то был величественным зданием в стиле барокко, бушевал сад.
Но это был не дикий бурьян. Кто-то ухаживал за этим местом с болезненным фанатизмом. Сад был засажен цветами, и преобладали среди них лилии.
Махровые, огромные, розовые и белые — они источали приторно-сладкий, почти удушающий аромат, который перебивал запах сырости и тлена.
Лилии... любимые цветы моей матери. От этого совпадения по спине пробежал мороз.
Сам приют выглядел жутко. Облупившаяся краска, выбитые окна, похожие на пустые глазницы, покосившийся крест на крыше.
Глядя на эти стены, я чувствовала, как в голове что-то отчаянно пытается прорваться сквозь блокировку памяти.
Вспышка
Детский плач, запах хлорки, вкус дешевой каши, чьи-то жесткие руки, толкающие меня в темноту... Но мозг отрицал эти образы, защищая меня от боли прошлого. Я просто знала, что я здесь была.
И что это место пропитано горем.
Я без сил опустилась на ближайшую трухлявую скамейку, стоявшую прямо посреди этого безумного цветника.
Тяжело выдохнула, пытаясь избавиться от свинцовой тяжести в груди, которая давила меня все эти дни. Каспер сел рядом, положив голову мне на колени.
Я начала механически гладить его жесткую шерсть, находя в этом хоть какое-то утешение.
Я прикусила губу до крови, ожидая. Чего? Кого? Ориона, который сбежал из психушки? Или очередного его посланника? Тишина приюта была абсолютной, нарушаемой только шелестом листьев и моим собственным рваным дыханием.
Фонарик на телефоне, который я положила на скамью, слабо освещал пространство вокруг. Внезапно на ветку старого дуба прямо над головой с шумным хлопком крыльев опустилась ворона.
Она не каркнула. Она просто села и уставилась на меня своим мутным, всевидящим глазом, склонив голову набок. Как будто она была здесь стражем, ожидающим, когда начнется представление.
Я сжала руку в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Время тянулось невыносимо медленно. Аромат лилий становился всё сильнее, вызывая легкое головокружение.
Скрип становился всё отчетливее, перемежаясь с мягким шорохом шагов по опавшей листве. Каспер напрягся, его горло издало низкий, вибрирующий гул, но пёс не бросился в атаку — он словно запутался в своих инстинктах.
Из густой тени лилий плавно, словно соткавшись из самого ночного тумана, вышла высокая фигура.
На лице незнакомца была та самая маска из птичьего черепа — белая, костяная, с длинным изогнутым клювом, который в свете моего фонарика казался лезвием.
Каспер зарычал громче, обнажая клыки, но человек в маске просто протянул руку.
Медленно, уверенно. Он коснулся головы добермана, и я вздрогнула: пёс, который обычно не подпускал к себе никого, кроме меня, вдруг затих.
Его хвост один раз мотнулся из стороны в сторону, и он опустил морду, позволяя незнакомцу погладить себя.
— Предатель... — выдохнула я, но голос сорвался.
Человек в маске не произнес ни слова. Его движения были лишены суеты, в них чувствовалась пугающая уверенность хозяина этих руин.
Он подошел вплотную, так что я ощутила холод, исходящий от его одежды. Остановившись в шаге от скамейки, он медленно протянул мне руку ладонью вверх.
На его ладони лежала маленькая, потрепанная атласная туфелька. Балетная пуанта, совсем крошечная, для ребенка пяти или шести лет.
Она была грязной, сгнившей от времени, но на атласе всё еще можно было разобрать вышитую золотой нитью букву «А».
Я замерла, глядя на этот обрывок прошлого. В груди что-то сжалось так сильно, что стало больно дышать. Этот предмет пробил брешь в моей памяти.
Я вспомнила. Вспомнила, как в этом приюте мне обещали, что я буду танцевать, и как я прятала эту туфельку под матрасом, потому что она была единственной красивой вещью в моей жизни.
— Откуда она у тебя? — прошептала я, поднимая взгляд на пустые глазницы птичьей маски. — Орион... это ты?
Человек в маске не ответил. Он плавно опустился на одно колено прямо в грязь перед скамьей, склонив голову, будто принося клятву верности.
Его пальцы коснулись края моей толстовки, там, где под тканью скрывались свежие синяки, оставленные отцом. Его рука дрогнула, и я почувствовала, как от него начала исходить волна обжигающей, первобытной ярости.
Он достал из-за пазухи сложенный листок бумаги и вложил его мне в руку, прямо поверх старой туфельки. Его пальцы на секунду сжали мои — холодные, крепкие, как стальные тиски.
Я развернула сложенный листок, стараясь унять дрожь в пальцах. Бумага была плотной, со следами сырости, но почерк на ней был до боли знакомым — тем самым рваным, агрессивным стилем, которым были исписаны стены в палате «Белого истока».
Но когда человек в маске птичьего черепа заговорил, я чуть не выронила записку.
— Ты слишком долго смотрела в зеркало, птичка, но так и не увидела того, кто стоит за твоей спиной.
Голос был пугающе знакомым, но в то же время другим. В нем не было того безумного, захлебывающегося тембра
Ориона, который я слышала в больнице.
Этот голос был глубже, спокойнее и... старше. Он звучал так, будто Орион из моих воспоминаний и Орион из психушки слились в нечто новое, более опасное.
В записке, которую я наконец развернула, было выведено:
Он больше не сможет поднять на тебя руку. Счёт за твое детство закрыт кровью. Теперь ты принадлежишь только тишине
Я вскинула голову, вглядываясь в пустые глазницы маски. Человек в птичьем черепе медленно поднялся с колена.
Его движения были текучими, как у хищника, вышедшего на охоту. Он протянул руку и коснулся моей шеи — там, где под кофтой скрывалась метка. Его пальцы были ледяными, но от них исходило странное, успокаивающее тепло.
— Твой отец... Оливер... — его голос сорвался на тихий, вкрадчивый смешок. — Он думал, что клетка из розового атласа удержит тебя. Он ошибался. Теперь он знает цену каждой твоей слезы.
Он наклонился к самому моему уху, и запах антуриума стал невыносимым.
— Иди домой, Аннабель. Посмотри в его глаза и увидишь там мой подарок. Я не убил его... пока что. Я просто забрал у него то, чем он дорожил больше всего — его власть над тобой.
С этими словами он резко отстранился. Его фигура начала бледнеть, отступая в гущу розовых и белых лилий. Каспер издал короткий, глухой лай, как будто прощаясь.
— Кто ты? — выкрикнула я в темноту. — Орион, это ты?!
— Орион — это лишь тень, которую ты помнишь, — донеслось уже из самой глубины сада. — Я — то, что осталось, когда тень поглотила свет. Спи спокойно, птичка. Сегодня в твоем доме не будет криков.
Ледяной дождь хлестал по лицу, смешиваясь с горькими слезами, когда я неслась по темным улицам Неаполя.
В одной руке я сжимала детскую туфельку, в другой — записку, которая жгла ладонь сильнее, чем растворитель.
Каспер мчался рядом, его мощные лапы мерно вбивались в асфальт, а из пасти вырывались клубы пара.
Когда впереди выросли кованые ворота нашего особняка, я в ярости задергала ручку, но охрана словно вымерла.
Мониторы на КПП светились мертвенно-синим цветом, а на мои крики никто не отозвался.
— Черт! — выкрикнула я, срывая голос. — Откройте!
Не дождавшись ответа, я вцепилась в холодные прутья забора. Синяки на ребрах отозвались резкой болью, когда я подтянулась, перемахивая через острые пики.
Я соскользнула вниз, больно ударившись коленями о землю. Каспер с грацией хищника перелетел ограду следом, приземлившись на мягкую траву почти бесшумно.
Я бежала к дому, спотыкаясь о корни деревьев и скользкую от дождя траву. Весь фасад особняка был погружен в темноту, кроме одного окна — кабинета отца на первом этаже.
Там горел странный, мерцающий свет, похожий на отблески пожара или... свечей.
Я ворвалась в дом, не снимая мокрой обуви, и резко распахнула двойные дубовые двери кабинета.
— Папа! — мой крик захлебнулся, когда я увидела картину перед собой.
Отец сидел в своем кожаном кресле. Он был жив, но его лицо превратилось в маску абсолютного, первобытного ужаса. Его руки были примотаны к подлокотникам... балетными лентами.
Теми самыми розовыми лентами от моих пуант, которые он заставлял меня надевать.
На его столе, прямо поверх важных документов, стоял тот самый стакан с антуриумом, который я оставила в своей комнате.
Но теперь цветок был не один. Рядом лежала отрезанная голова вороны, а вокруг были рассыпаны лепестки белых лилий, испачканные в чем-то черном и вязком.
Отец смотрел в одну точку, его губы дрожали, но он не мог издать ни звука. Его язык был цел, но на его лбу, прямо между бровей, был аккуратно вырезан — неглубоко, лишь до первой крови — знакомый символ: птичье крыло.
В углу кабинета, в глубокой тени, стоял граммофон, который отец не включал годами. Из него доносилась искаженная, шипящая запись балетной сюиты «Лебединое озеро».
Музыка звучала так медленно, что казалась стоном умирающего зверя.
Каспер зарычал, глядя в сторону тяжелых портьер. Они едва заметно качнулись, хотя окна были закрыты.
Я медленно вошла в кабинет, и каждый шаг по дорогому паркету отдавался в ушах ударом молота. С моих мокрых волос стекала вода, смешиваясь с грязью на подоле платья.
— Папа... — прошептала я, едва шевеля губами.
Отец резко вскинул голову. Увидев меня, его оцепенение сменилось животной яростью, пробившейся сквозь шок.
Он дернулся в путах, розовые атласные ленты впились в его запястья, окрашиваясь в бурый цвет.
— Где... — его голос был хриплым, надтреснутым, — где ты была, чертовка?! Какого хера ты притащила это в мой дом?!
Его глаза безумно бегали по комнате, останавливаясь на голове вороны и изуродованном цветке. Он не понимал, что это был не мой подарок, а плата за его жестокость.
— Это твой выродок... это он сделал! — взревел он, извиваясь в кресле. — Твой ненормальный из больницы! Ты погубила нас всех!
Я вздрогнула, отступая на шаг. В его крике было столько ненависти, что я физически почувствовала удар.
— Извини... извини меня, — сорвалось с моих губ, хотя я сама не знала, за что извиняюсь: за то, что привела смерть в дом, или за то, что до сих пор не могла его ненавидеть так сильно, как следовало.
Отец, захлебываясь от бешенства, сумел рвануть руку. Лента лопнула. Он вскочил, снося со стола стакан с антуриумом, голову птицы и документы — всё это с грохотом полетело в камин, где еще тлели угли. Черная жижа брызнула на ковер.
— Вон! — закричал он, указывая дрожащим пальцем на дверь. — Убирайся к своему психопату! Ты мне больше не дочь!
Я не стала ждать. Сердце колотилось где-то в горле. Развернувшись, я вылетела из кабинета, едва не сбив с ног Каспера.
— Кас, ко мне! Быстро! — скомандовала я.
Схватив с вешалки первую попавшуюся куртку, я выскочила под проливной дождь.
Мы снова бежали к забору. Я перемахнула через ограду, сдирая кожу на ладонях, и Каспер привычным мощным прыжком приземлился рядом.
Дождь превратился в сплошную стену. Неаполь утопал в серой воде. Я бежала по тротуару, задыхаясь, не видя ничего перед собой, кроме расплывающихся огней города.
Мои легкие горели, а в голове стучали слова Ориона: «Сегодня в твоем доме не будет криков».
Он солгал.
Криков стало только больше.Я выскочила на проезжую часть, пытаясь срезать путь через перекресток.
Внезапно тьму разрезали ослепительно белые, мертвенно-холодные фары. Резкий визг тормозов ударил по барабанным перепонкам.
Я успела отпрянуть, чувствуя, как холодный металл машины едва не коснулся моей куртки.
— Каспер! — закричала я, оборачиваясь.
Но было поздно. Белый доберман, верный до последнего вдоха, не успел за моим рывком.
Глухой, тяжелый удар плоти о металл прозвучал страшнее, чем выстрел. Тело пса отлетело на несколько метров вперед, по инерции проскользнув по мокрому асфальту.
Я упала на колени прямо в лужу. В свете фар застывшего автомобиля я видела, как по белоснежной шерсти Каспера, смешиваясь с дождевой водой, быстро растекается темное пятно.
— Каспер... нет... пожалуйста, нет! — мой крик потонул в шуме ливня, а в окне машины, сбившей моего единственного друга, я на мгновение увидела отражение белой птичьей маски.
Ваши версии умрет ли Каспер?)
если вам нравится книга,ставьте пожалуйста звёздочки за главы — так вы помогаете ей продвигаться.Спасибо
Подписывайтесь на мой телеграмм канал — @safaeliaraine там будет вся инфа