Крах непорочности.Оковы тьмы

Среди ночи я внезапно открыла глаза. В комнате было слишком тихо. Каспер спал, но его ухо едва заметно подергивалось. Я повернула голову к окну и похолодела.

На подоконнике, снаружи, под проливным дождем сидел человек.

Он сидел на корточках, прижавшись лбом к стеклу, и просто смотрел на меня. На его лице была белая фарфоровая маска, которая в свете уличного фонаря казалась черепом.

В руках он держал что-то маленькое и красное.Через секунду он приложил это к стеклу. Это был цветок. Махровый, измятый, пропитанный водой.Я хотела закричать, но голос пропал.

Человек в маске медленно провел пальцем по стеклу, рисуя ту самую букву «O», и исчез в тени, словно его и не было.

Я резко вскочила, и Каспер мгновенно отреагировал — его горло издало низкий, вибрирующий рык.

Пёс поднял голову, его красные глаза в темноте вспыхнули тревожным огнем, он прислушивался к звукам дождя за окном, которые внезапно стали какими-то... чужими.

Я бросилась к окну, едва не запутавшись в одеяле. Сердце колотилось в самом горле, отдавая резкой болью в швах на шее.

Когда я прижалась лицом к стеклу, фигура в маске уже сорвалась вниз — бесшумно, как тень, растворяясь в густой зелени отцовского сада.

Дрожащими пальцами я потянула за ручку и распахнула створку. В комнату ворвался запах мокрого асфальта и холодные брызги.

На внешнем подоконнике, прямо посреди лужицы воды, лежал цветок.
Антуриум. Кроваво-красный, глянцевый, он казался искусственным, если бы не дрожащие на его лепестках капли дождя.

Я осторожно взяла его за мокрый стебель. Я знала об этих цветах — «мужское счастье». Красивые, но коварные: их сок ядовит, вызывает раздражение и ожоги. Трогать их можно, но нужно быть осторожной.

— Кас, нельзя, — строго шепнула я псу, который уже вытянул шею, пытаясь обнюхать подношение. — Уйди, отравишься.

Я выпрямилась и посмотрела вдаль, на территорию нашего особняка. Высокий забор с камерами, колючая проволока, охрана на въезде — отец помешан на безопасности.

Как он пролез? Как он прошел мимо датчиков движения? У меня по спине пробежал мороз. Стены — это действительно была лишь иллюзия.

Орион или его люди могли войти сюда так же легко, как в свою палату в «Белом истоке».

Я подняла взгляд на небо. Темные, тяжелые тучи неслись над Неаполем, закрывая звезды. Весь город казался мне сейчас одной большой декорацией к безумному спектаклю, где я была главной героиней, а Орион — режиссером, который не собирался меня отпускать.

Я поставила цветок в стакан с водой на самую высокую полку стеллажа, куда Каспер точно не дотянется.

Ночью, в тишине моей спальни, красный антуриум выглядел как капля крови, застывшая в воздухе.

Я рухнула на кровать, чувствуя, как сознание просто отключается. Потолок медленно расплывался перед глазами, и я не заметила тот момент, когда тяжелое забытье без сновидений наконец накрыло меня.

***

Звук будильника вонзился в мозг, как раскаленная игла. Я вздрогнула, нащупала телефон и с трудом сфокусировала взгляд на цифрах.

Поспала меньше четырех часов. Тело казалось свинцовым, а шея под пластырем пульсировала тупой, изматывающей болью.

Я встала, стараясь не делать резких движений. Натянула черные брюки и простую футболку без рукавов — сегодня мне было плевать на дресс-код отца.

Волосы стянула в тугой высокий хвост, открывая бледное лицо с залегшими тенями под глазами.

— Сидеть, Кас. Охраняй, — шепнула я псу, потрепав его по бархатистой голове. Доберман проводил меня грустным взглядом, но остался на страже.

Внизу, в стерильно чистой кухне, уже кипела жизнь. Мать в шелковом халате что-то сосредоточенно готовила, вымеряя калории на кухонных весах, а отец сидел во главе стола, изучая биржевые сводки в планшете.

Аромат дорогого кофе смешивался с запахом цитрусового освежителя.

— Я ушла, — бросила я, стараясь не встречаться с ними взглядом.
— Живот втяни, Аннабель, — не поднимая головы, отозвался отец. — И помни: в шесть вечера ты должна быть в балетном классе. Без опозданий.

Я ничего не ответила. Просто вышла, хлопнув дверью, и вдохнула прохладный утренний воздух Неаполя.

Город еще спал, окутанный сиреневой дымкой рассвета.До «Белого истока» я решила дойти пешком — нужно было проветрить голову.

Улицы были пустыми, только редкие мусоровозы нарушали тишину. Когда впереди показались мрачные очертания лечебницы, небо над горизонтом начало окрашиваться в нежно-розовый цвет, контрастируя с колючей проволокой на высоких стенах.

Здание клиники в лучах рассвета выглядело не как больница, а как старинная крепость, хранящая слишком много грязных тайн. Я подошла к проходной, чувствуя, как медальон в сумке бьется о бедро при каждом шаге.

Охрана на входе была усилена — после вчерашнего «Кода Черный» здесь явно ждали бури.

— Доброе утро, Волато, — буркнул охранник, проверяя мой пропуск. — Тебя Риццо уже час как ищет. Говорят, ночью в блоке «Зеро» чертовщина какая-то творилась.

Я похолодела, вспоминая человека в маске на моем подоконнике.

Я зашла в комнату для персонала, никого не было,Накинула чистый белый халат, который пах свежей прачкой — этот запах всегда немного успокаивал, создавая иллюзию порядка в хаосе.

Поправила воротник, чтобы он плотнее прилегал к повязке на шее, и направилась к кабинету Риццо.

В коридоре второго этажа было непривычно тихо, только лампы дневного света гудели, как рассерженный рой. Я постучала.

— Входите! — донесся резкий, раздраженный голос.

Доктор Риццо сидел за своим массивным столом, который казался слишком большим для его грузного тела.

Перед ним дымилась чашка эспрессо, а пепельница была забита окурками, несмотря на запрет на курение.

Он выглядел так, будто не ложился вовсе: лицо землистого цвета, глаза заплыли.

— Вы искали меня, доктор Риццо? — я замерла у двери, сложив руки в карманах халата и сжимая там пальцы в кулаки.

Он медленно поднял на меня взгляд. В его глазах не было сочувствия к моему состоянию — только злоба человека, чья карьера висит на волоске.

— Искал? Волато, я ждал вас еще полчаса назад! — он с силой грохнул ладонью по столу. — Вы понимаете, что произошло ночью? Пока вы изволили отдыхать в своей уютной постельке, здесь творился ад!

Он встал и подошел к окну, нервно поправляя галстук.
— Камеры в блоке «Зеро» вышли из строя ровно в два часа ночи. Когда охрана ворвалась в палату к Ориону, он... он спал. Как ни в чем не бывало. Но на стенах, Волато... на стенах были нацарапаны буквы. Твоё имя, Аннабель. Десятки раз. И это сделано не пальцами. Это сделано чем-то острым, хотя у него не было даже зубной щетки!

Риццо резко обернулся ко мне, его лицо покраснело от гнева.

— Комиссия из Рима будет здесь через три часа. И если они увидят эти «художества» или твою разодранную шею, они спросят: «Доктор Риццо, как вы допустили такие отношения между персоналом и особо опасным пациентом?». Ты понимаешь, к чему я клоню?

Он подошел ко мне почти вплотную, и я почувствовала запах несвежего дыхания и дешевого табака.

— Ты сейчас же идешь вниз, берешь растворитель и оттираешь эти стены. Сама. Чтобы никто больше не видел этот бред. А потом ты подпишешь рапорт, в котором укажешь, что травму получила, зацепившись за острый угол шкафа в ординаторской.

— Ты меня поняла, стажерка? Если пикнешь правду — твой отец узнает, чем именно ты занимаешься в ночные смены с пациентами.

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу, а в ушах зашумело от возмущения. Страх перед Риццо мгновенно сменился ледяной яростью — той самой, за которую отец называл меня «неуправляемой».

— Как вы смеете? — мой голос прозвучал на удивление твердо, хотя внутри всё дрожало. — Как вы вообще можете произносить такое?! Я — стажерка, медсестра, я выполняю свою работу и следую протоколам. А то, что происходит в блоке «Зеро», — это ваша зона ответственности как главного врача! Если безопасность клиники дырявая, как решето, это не моя вина, а ваша некомпетентность!

Риццо замер, его нижняя челюсть смешно отвисла. Он явно не ожидал, что «девочка из хорошей семьи» посмеет огрызнуться.

— Вы не имеете никакого права клеветать на меня и обвинять в «отношениях» с психопатом, который едва не перегрыз мне горло! — я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. — Хотите, чтобы я молчала перед комиссией из Рима? Хотите, чтобы я лгала про шкаф в ординаторской? Тогда следите за своим языком, доктор Риццо. Мой отец — Оливер Волато, и если он узнает, что вы пытаетесь сделать из его дочери козла отпущения за свои проколы, ваше возвращение в Рим будет очень коротким и очень болезненным.

Лицо Риццо из красного стало багровым. Он тяжело задышал, а его маленькие потные ручки вцепились в край стола. Он был типичным мелким тираном — трусливым, когда дело касалось сильных мира сего.

— Ты... ты мне угрожаешь? — прошипел он, но в голосе уже не было прежней уверенности.

— Я констатирую факт, — отрезала я. — Я пойду вниз. Я сотру эти надписи. Не ради вас, а ради того, чтобы эта грязь не касалась меня. Но не смейте больше открывать рот в мой адрес в таком тоне.
Риццо нервно сглотнул, отводя взгляд к своей чашке кофе.

— Иди, — буркнул он, садясь обратно в кресло. — Ключи от блока «Зеро» у старшей смены. Чтобы через сорок минут стены были чистыми. И надень шарф или высокий воротник, когда пойдешь к комиссии. Живо!

Я вышла из кабинета, громко хлопнув дверью. Сердце колотилось так, что казалось, швы на шее вот-вот лопнут. Но я чувствовала странное торжество. Риццо был напуган, а напуганная крыса — самая опасная, но и самая предсказуемая.

Я спустилась на первый этаж, взяла в кладовке тяжелое ведро с растворителем и жесткую щетку. Лучия посмотрела на меня с сочувствием, но я лишь качнула головой, давая понять, что разговор окончен.

Когда я подошла к бронированной двери блока «Зеро», охранник молча открыл мне замок. Здесь воздух был другим — спертым, холодным и пропитанным запахом озона после вчерашних разрядов электрошокеров.

Я вошла в палату,Орион лежал на кровати, пристегнутый кожаными ремнями. Его глаза были закрыты, лицо казалось безмятежным, почти ангельским, если бы не разбитые губы.

Но когда я посмотрела на стены, у меня подкосились ноги.

Всё пространство от пола до потолка было покрыто рваными, глубокими бороздами.

«АННАБЕЛЬ». Тысячи раз. Имена переплетались, накладывались друг на друга, образуя жуткий, пульсирующий узор. А в одном месте, прямо напротив его лица, было нацарапано что-то другое.

Я выплеснула растворитель прямо на стену. Резкий химический запах ударил в нос, выбивая слезы, но я яростно вцепилась в щетку и начала тереть.

Скрежет щетины по камню казался мне криком. Растворитель разъедал кожу на пальцах, она пошла мелкими трещинами, саднила, но я не останавливалась.

Я хотела стереть не просто буквы — я хотела стереть само его присутствие в моей жизни, его взгляд через стекло душевой кабины, его ядовитые цветы.

— Хватит... Аннабель, прекрати... — его голос прозвучал внезапно, надтреснутый и слабый.

Ремни на кровати натянулись до предела. Орион выгибался, его лицо исказилось. Он не пытался напасть — он тянулся к моим рукам, которые уже покраснели и начали кровоточить от едкой химии.

— Не трогай это, ты портишь кожу... твоя кожа... — он задыхался, пытаясь освободить одну руку.

Я резко развернулась, тяжело дыша, и с силой оттолкнула его ладонь, когда он почти дотянулся до моего предплечья.

— Не смей меня трогать! — выкрикнула я прямо ему в лицо. — От тебя одни проблемы! Ты понимаешь это? Ты — ходячая катастрофа! Из-за тебя меня чуть не вышвырнули, из-за тебя я лгу отцу, из-за тебя я схожу с ума! Оставь меня в покое!

Орион замер. Его тело обмякло, словно я ударила его не словами, а ножом в самое сердце.

Гнев в его глазах погас, уступая место чему-то пугающе чистому, почти детскому. Его нижняя губа дрогнула.

— Проблемы? — прошептал он, и его голос стал тонким, лишенным всякой угрозы. — Я не хотел быть проблемой... Я просто хотел, чтобы ты видела. Чтобы ты знала, что я рядом. Птичка, я же защищаю тебя...

— Мне не нужна такая защита! — я снова отвернулась к стене, продолжая яростно стирать надписи.

И тут он сорвался.

— НЕТ! НЕ СТИРАЙ! — закричал он, и в этом крике была не ярость психа, а отчаяние брошенного в темноте ребенка. — Это всё, что у меня есть! Каждая буква — это ты! Ты убиваешь меня, когда стираешь их!Аннабель, пожалуйста! Я буду хорошим, я буду тихим, только не говори, что я — проблема! НЕ ГОВОРИ ТАК!

Он начал биться головой о изголовье кровати, ремни впивались в его запястья, раздирая кожу.

— Я выжгу себе глаза, если ты уйдешь! — кричал он, переходя на ультразвук. — Я превращу это место в пепел! Птичка, посмотри на меня! Посмотри на меня, или я клянусь, я остановлю свое сердце прямо сейчас!

Я замерла со щеткой в руках. В палате пахло химией и безумием. Он смотрел на меня, и в его глазах, затопленных слезами, читалась такая тотальная, разрушительная преданность, что мне стало по-настоящему страшно.

Я выпрямилась, чувствуя, как растворитель жжет трещины на пальцах, но эта физическая боль помогала мне не сорваться на крик.

Я медленно повернула голову к нему, глядя в его полные слез и безумия глаза совершенно сухим, выгоревшим взглядом.

— Мне плевать, Орион, — произнесла я ледяным, бесцветным тоном. — Плевать на твои стены. Плевать на твои крики. И на твоё сердце мне тоже плевать.

Я повернулась обратно к стене и с остервенением нанесла последний удар щеткой. Последние очертания моего имени превратились в серое, грязное пятно, стекающее вниз, словно расплавленный свинец.

Всё. Стены были девственно пустыми и пахли смертью.Я с грохотом бросила щетку в ведро. Гулкий звук эхом отразился от кафеля. Тяжело вздохнув, я вытерла руки о халат и наконец посмотрела на него в упор.

Орион перестал биться. Он затих, но эта тишина была страшнее любого крика. Его лицо, только что бывшее «детским», внезапно застыло, превращаясь в маску из белого камня.

Его взгляд стал острым, как бритва, и в нем вспыхнуло то самое черное пламя, которое выдавало в нем чудовище.

— Плевать? — его голос стал низким, вибрирующим, лишенным всяких эмоций. — Хорошо, птичка. Плевать — это тоже чувство. Это значит, что я должен стать еще громче. Еще кровавее. Чтобы ты не могла просто «отвернуться».

Он медленно натянул ремни на запястьях, и я услышала, как кожаный материал жалобно затрещал.

— Знаешь, почему я выбрал антуриум? — он внезапно улыбнулся, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего. — Потому что он ядовит, как и я. И теперь он в твоей спальне. Ты вдыхаешь мой яд, пока спишь. Ты пьешь его, когда думаешь обо мне.

Он подался вперед, насколько позволяли путы, и прошептал так, что у меня перехватило дыхание:
— Я приду к тебе сегодня снова. Но не под окно. Я буду в твоем шкафу, Аннабель. Или под твоей кроватью. Я буду слушать, как твой отец кричит на тебя, и знаешь, что? В следующий раз, когда он поднимет на тебя голос, я вырву его язык и принесу тебе в том самом серебряном медальоне.

— Я заставлю тебя смотреть, как умирает всё, что ты ненавидишь, пока у тебя не останусь только я. Ты будешь молить меня о боли, лишь бы не чувствовать это свое «плевать».

В этот момент дверь распахнулась, и в палату ворвались двое санитаров с электрошокерами наготове. Орион даже не повернул головы в их сторону.

Он продолжал смотреть на меня, и в его глазах читался смертный приговор моему прежнему миру.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё заледенело. Его слова о языке отца и о том, что он был в моей комнате, выбили из-под ног последнюю опору.

Я смотрела на него, на это чудовище с лицом ангела, и мои губы едва шевельнулись.

— Не верю... — прошептала я, надеясь, что эта ложь спасет меня от него. — Ты просто сумасшедший, Орион. Ты никуда не придешь.

В этот момент санитары навалились на него всей массой, прижимая его плечи к матрасу. Один из них грубо перехватил его запястье, затягивая ремень до хруста.

Орион даже не поморщился. Он продолжал сверлить меня взглядом, и в его глазах вспыхнуло торжество — он видел, что я лгу сама себе.

Он подался вперед, игнорируя наставленный на него электрошокер, и зашептал. Его голос был тихим, как шелест змеи в сухой траве, но я услышала каждое слово:

— Отрицай сколько хочешь, птичка... Но небо Неаполя уже принадлежит мне. Сегодня ты смыла мои буквы, но завтра ты будешь умолять меня выжечь моё имя на твоем теле. Ты привыкнешь к запаху моего яда. А когда стены твоего кукольного дома рухнут, я сам запру за тобой дверь.

Он на мгновение замолчал, и его губы растянулись в жутком оскале.

— Ты думаешь, это я в палате номер сорок два? Нет, Аннабель. Это весь мир — моя палата. А ты... ты уже в моей клетке. Просто ты еще не заметила, как я повернул ключ.

Санитар нажал на кнопку, и по телу Ориона прошел первый разряд. Его выгнуло дугой, мышцы одеревенели, но он не отвел взгляда.

Даже когда его глаза начали закатываться, он продолжал смотреть в мою сторону, словно привязывая мою душу к своей этой невидимой цепью.

Я развернулась и почти выбежала из палаты. Ведро с растворителем гремело, ударяясь о мои колени. Выскочив в коридор, я прислонилась к холодной стене и судорожно вдохнула. Воздух казался отравленным.

— Аннабель! — Лучия бежала ко мне, её лицо было белее мела. — Комиссия! Они уже заходят в главный холл! Риццо зовет тебя, быстро!

— Лучия, пожалуйста, дай мне свой халат, — быстро прошептала я, стараясь не смотреть на свои испачканные химией и разводами рукава.

Она кивнула без лишних вопросов — тут лишние вопросы были опаснее самой болезни. Мы быстро поменялись.

Её халат был чистым и пах чем-то домашним, совсем не похожим на ту едкую гадость, которой я только что травила себя в той палате.

Я поправила выбившиеся пряди волос, стараясь придать себе вид достойный дочери Оливера Волато, и быстрым шагом направилась к уборной.

Мне нужно было смыть с себя этот липкий ужас, хотя бы с лица.
Я ворвалась в туалет, заперла дверь и мертвой хваткой вцепилась в края раковины.

Глядя в зеркало, я не узнавала себя: зрачки расширены, кожа бледная, а на шее — багровая метка, скрытая под пластырем.

Внезапно за окном раздалось громкое, резкое «КАРР!». Я вздрогнула. Ворона сидела прямо на отливе, ударяя клювом в стекло. А за её черным силуэтом, в отражении зеркала, я увидела... его.

Тень стояла прямо у меня за спиной. Высокая, неподвижная, в той самой белой маске.

— А-а! — я вскрикнула, резко развернувшись на 180 градусов. Сердце чуть не пробило ребра.

В туалете было пусто. Кабинки закрыты, замок на входной двери не тронут. Только кран продолжал капать, отмеряя секунды моей ускользающей нормальности.

— Это просто галлюцинация. Побочный эффект растворителя, — пробормотала я, судорожно включая холодную воду.

Я плеснула ледяной струей в лицо, стараясь смыть видение. Вода обжигала холодом, заставляя чувства вернуться в реальность. Вытершись бумажным полотенцем, я глубоко вздохнула и вышла в коридор.

Риццо уже стоял у входа в блок, окруженный тремя мужчинами в безупречных серых костюмах. Это и была комиссия.

— А вот и наша лучшая стажерка, Аннабель Волато, — расплылся в фальшивой улыбке Риццо, увидев меня. Его глаза при этом метали молнии, проверяя, хорошо ли я скрыла следы. — Дочь того самого Оливера Волато. Она как раз закончила плановый обход.

Я подошла к ним, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения к этой комедии.

— Добрый день, господа, — я вежливо склонила голову, молясь, чтобы они не заметили, как дрожат мои руки в карманах.

Один из членов комиссии, пожилой мужчина с проницательным взглядом, проигнорировал любезности Риццо и посмотрел прямо на меня.

— Скажите, синьорина Волато, — его голос был сухим, как старый пергамент. — Нам поступили анонимные сведения о... нарушениях в содержании пациента номер 0-42. Говорят, он проявляет необычный интерес к персоналу. Вы можете это подтвердить?

Риццо затаил дыхание. Я чувствовала, как его взгляд буквально прожигает во мне дыру.Я стояла между двух огней: ложью, которая сохранит мою «чистую» репутацию перед отцом, и правдой..

Я медленно подняла голову, заставляя себя смотреть прямо в глаза проверяющему. В этот момент я была истинной дочерью своего отца: ледяная маска, безупречная осанка и голос, в котором не проскользнуло ни единой ноты сомнения.

— Это лишь слухи, господин инспектор, — произнесла я, и моя ложь прозвучала так уверенно, что Риццо рядом со мной едва заметно выдохнул. — Пациент ноль-сорок-два, несомненно, сложный случай, но его поведение не выходит за рамки его клинического диагноза.

— Любой «особый интерес», о котором вам доложили,лишь плод воображения впечатлительного персонала или излишне
драматизированные отчеты. Я работаю с ним ежедневно и не чувствую никакой угрозы.

Я видела, как Риццо расплывается в довольной, почти торжествующей ухмылке. Я только что спасла его шкуру, а заодно и репутацию клиники.

Инспектор еще несколько секунд изучал моё лицо, пытаясь найти хоть какую-то трещину в этой безупречной броне, но я выдержала взгляд.

— Что ж, — сухо ответил он, делая пометку в своем планшете. — Если дочь Оливера Волато так говорит, у нас нет оснований сомневаться в безопасности объекта. Доктор Риццо, продолжайте проверку.

Комиссия двинулась дальше по коридору, обсуждая бюджеты и протоколы. Риццо на секунду задержался, наклонился ко мне и прошептал, обдавая запахом вчерашнего коньяка:
— Умница, Аннабель. Я знал, что на тебя можно положиться. Иди, отдохни, сегодня я разрешаю тебе уйти на час раньше.

Я стояла в пустом коридоре, глядя им вслед, и чувствовала, как внутри меня что-то окончательно ломается. Я не просто соврала — я дала Ориону «зеленый свет». Своим молчанием я подтвердила, что теперь это только наша игра.

Никакие стены, никакие комиссии и никакие врачи больше не стоят между нами.

Я вернулась в комнату персонала, чтобы забрать сумку. Руки всё еще зудели от растворителя, а шея под воротником халата нещадно ныла.

Когда я потянулась за своей сумкой, из неё выпал тот самый серебряный медальон. Он со звоном ударился о кафель, и на секунду мне показалось, что из блока Зеро,сквозь несколько слоев бронированных дверей, я услышала его тихий, торжествующий смех.

Я вышла из «Белого истока» в ослепительный полдень Неаполя. Солнце жгло глаза, но мне было холодно. Я знала, что сегодняшняя ночь будет длиннее всех предыдущих.

Я вышла за ворота и в ту же секунду затылок обжег колючий, почти физически осязаемый взгляд. Это было то самое чувство, когда за тобой наблюдает хищник из засады.

Я замерла на месте и медленно обернулась, задрав голову. На втором этаже, за решетками блока, в окне своей палаты стоял Орион.

Его силуэт был четким на фоне больничной белизны. Он не шевелился, просто смотрел на меня сверху вниз, словно с трона.

Внезапно он поднял руку. Медленно, с пугающей грацией, он прижал указательный палец к своим разбитым губам — «тише» — а затем резко провел им по горлу.

Это был жест обещания, от которого у меня подкосились ноги. В этот момент солнце на мгновение скрылось за тучей, и мне показалось, что стекло его окна залито густыми, темными пятнами крови, стекающими вниз.

если вам нравится книга,ставьте пожалуйста звёздочки за главы — так вы помогаете ей продвигаться.Спасибо