Крах непорочности.Оковы тьмы

Орион стоял посреди комнаты. Больничный халат на нем был разорван и пропитан черной кровью, лицо — белое, как саван, а глаза... в них не было зрачков, только бездонная, пульсирующая тьма.

Он медленно повернул голову к лифту и замер.

— Я найду тебя внизу, Аннабель, — прошептал он, и его губы растянулись в жуткой, кровавой улыбке. — Беги. Так будет интереснее.

Я нажала на кнопку спуска. Лифт дернулся и начал медленно, со стоном опускаться в шахту.

В темноте я коснулась своей шеи — рана была мокрой. Буква пульсировала уже не в такт моему сердцу, а в такт его шагам, которые я слышала по лестнице прямо над собой.

Лифт остановился на первом этаже, но двери заклинило. Я застряла в узком пространстве, а сверху, по тросам, я услышала характерный металлический лязг — кто-то спускался прямо на крышу моей кабины.

Металл кабины стонал под весом того, кто спрыгнул на крышу. Я слышала этот звук — скрежет когтей или ножа по тонкой обшивке.

Паника ударила в виски, выбивая остатки рациональности. Я вцепилась в заклинившие створки лифта, сдирая ногти в кровь, и дернула их с такой силой, на которую способно только загнанное в угол животное.

Двери поддались с сухим щелчком. Я буквально вывалилась наружу, в темный коридор первого этажа, не удержалась на ногах и плашмя рухнула на кафель.

Боль в коленях была острой, но я не дала себе и секунды — вскочила, чувствуя, как по шее, пропитывая воротник, хлещет горячая кровь.

Рана вскрылась, и теперь я оставляла за собой четкий, прерывистый след на полу.

Сзади раздался грохот — Орион спрыгнул в шахту, выбив люк кабины.

Я бежала, не разбирая дороги, прижимая ладонь к шее. Пальцы мгновенно стали скользкими. Коридор первого этажа казался бесконечным лабиринтом из белого кафеля и запертых дверей.

Я завернула за угол и влетела в какую-то подсобку, захлопнув за собой тяжелую дверь с надписью «Инвентарь».

За спиной послышались шаги. Но они изменились. Больше не было той уверенной поступи хищника.

Шаги стали рваными, тяжелыми, сопровождаемыми жутким, свистящим хрипом.

Дверь в подсобку не заперлась — замок был сломан. Я забилась в самый угол, за стеллажи с чистящими средствами, сжимая в руке какую-то железную стойку.

Дверь медленно, со скрипом отворилась.
Орион ввалился внутрь. Он выглядел чудовищно: бледный, с проступившими венами на висках, его карие глаза бешено метались по комнате, пока не остановились на мне.

И тут его взгляд упал вниз — на дорожку крови, ведущую ко мне, и на мою ладонь, полностью окрашенную в алый.

Его лицо мгновенно изменилось. Ярость сменилась диким, почти детским испугом.

— Аннабель... — выдохнул он, и его голос сорвался. — Нет. Нет-нет-нет...

Он рухнул на колени в паре метров от меня, хватаясь руками за голову. Его начало трясти. Это не просто приступ — это был психологический коллапс.

Его одержимость столкнулась с реальностью того, что он сам уничтожает объект своего поклонения.

— Слишком много... — прохрипел он, глядя на окровавленный кафель. — Твоя кровь... она не должна быть снаружи... она должна быть внутри тебя...

Он попытался потянуться ко мне, но его рука задрожала и безвольно упала. Его вырвало — той самой черной, густой желчью, о которой говорила Лучия.

Орион скорчился на полу, царапая ногтями плитку, и из его горла вырвался задушенный всхлип.

— Птичка, я сломал... я всё сломал... — он забился в конвульсиях, его тело выгибалось дугой, а изо рта пошла пена, смешанная с кровью.

Он паниковал. Безумный и ужасный Орион сейчас выглядел как умирающий пес. Его расстройства сплелись в один смертельный узел.

Я смотрела на него, дрожа всем телом, и видела, как он медленно затихает в судорогах у моих ног, всё еще пытаясь дотянуться до края моего испачканного халата.

Голова кружилась так сильно, что стены подсобки начали медленно вращаться. Я сползла по стеллажу на пол, чувствуя, как липкий холод разливается по спине.

Сил не было даже на то, чтобы прижать руку к шее, откуда толчками выходила жизнь.

Орион, хрипя и содрогаясь в конвульсиях, подполз ближе. Его пальцы, испачканные в запекшейся черной желчи и моей свежей крови, вцепились в подол моего халата.

Он сжал ткань так сильно, что костяшки побелели, и уткнулся лицом в мои колени.

— Нет, нет, нет... — этот шепот перешел в скулёж. — Я не хотел... Птичка, я не хотел, чтобы она выходила... Она должна быть внутри, вся, до капли, только моя...

Он начал неистово тереться лицом о мою ногу, пачкая халат кровавыми разводами. Его трясло крупной, противной дробью.

Я чувствовала, как его горячее, рваное дыхание обжигает кожу сквозь тонкую ткань штанов. Он вел себя как безумное, раненое животное, которое ищет защиты у той, которую само же чуть не загрызло.

Я посмотрела на него сверху вниз. Зрение расфокусировалось, но я видела его темные, спутанные волосы и дрожащие плечи.

Страх куда-то ушел, оставив после себя только звенящую, апатичную пустоту.

— Тише... — прошептала я. Голос был чужим, слабым, словно доносился из-под воды.

Я заставила себя поднять руку и коснулась его мокрых от пота волос. Пальцы едва слушались. — Орион, тихо... всё хорошо...

Он замер на секунду, услышав мой голос. А затем резко закинул голову назад. Его лицо было маской чистого, незамутненного ужаса.

Глаза расширены, зрачки затопили каретуту, превратив их в две бездонные воронки.

— ХОРОШО?! — он заорал так громко, что в ушах зазвенело. Изо рта брызнула пена вперемешку с кровью. — ТЫ УМИРАЕШЬ! Моя птичка умирает из-за меня! Я сломал игрушку! Я СОЖРУ СЕБЯ ЗА ЭТО! СЛЫШИШЬ?!

Он вцепился ногтями в собственное лицо, раздирая кожу на щеках, оставляя глубокие, кровоточащие борозды.

— Я вырежу своё сердце и заставлю тебя его съесть, чтобы ты жила! — он снова уткнулся лицом в мои колени, содрогаясь в рыданиях. — Не уходи... не смей умирать... Если ты умрешь, я убью всех. Всю эту гребаную больницу. Весь этот город. Я сожгу Неаполь дотла, чтобы твой пепел смешался с моим! Я СДЕЛАЮ ЭТО, АННАБЕЛЬ!

Его крик перешел в надрывный, сухой кашель. Он обмяк, продолжая судорожно сжимать край моего халата.

Его дыхание становилось всё реже, а тело — всё тяжелее. Мои глаза закрывались сами собой. Вкус железа во рту стал невыносимым. Снаружи, за дверью подсобки, уже слышались тяжелые шаги и властный, визгливый голос доктора Риццо.

Но мне было плевать. Всё, что я видела — это его сломанный, безумный мир, который рушился прямо на моих коленях.

Дверь подсобки слетела с петель от мощного удара снаружи. В крошечное пространство ворвался ослепительный свет фонарей и топот десятков ног.

Я зажмурилась, чувствуя, как реальность окончательно рассыпается.

— Вон там! Оба на полу! — взвизгнул голос Риццо. — Взять его! Живо!

На Ориона набросились сразу четверо санитаров в усиленной экипировке. Но даже в состоянии распада, даже умирая от собственной паники, он превратился в разъяренного демона.

Как только чьи-то руки коснулись его плеч, пытаясь оторвать от моих коленей, он издал утробный рык.

— НЕ ТРОГАЙТЕ ЕЁ! — закричал он, и в этом крике было столько боли, что у меня заложило уши.

Он дрался как зверь, попавший в капкан. Я видела в полузабытьи, как его зубы впились в предплечье одного из санитаров — послышался хруст и истошный вопль боли.

Орион извивался, бил ногами, его движения были ломаными, неестественными. Он вцепился в мой халат так мертво, что когда его всё-таки начали оттаскивать, я дернулась вслед за ним по полу.

— Сука! Он мне палец чуть не откусил! — орал кто-то из охраны, нанося Ориону удар прикладом в область ребер.

Послышался сухой треск, но Орион даже не охнул. Он продолжал тянуться ко мне, выплевывая кровь и проклятия.

Его повалили лицом в кафель, прямо в лужу моей крови, выкручивая руки за спину. Раздался щелчок тяжелых магнитных наручников.

— Аннабель! Господи, посмотрите на её шею! — ко мне подбежала Лучия, на ходу разрывая пакет с перевязочным материалом.

В этот момент, когда его голову прижали к полу сапогом, чтобы он перестал кусаться, Орион замер. Он перестал сопротивляться.

Весь его мир сузился до одной точки — до моего лица.

Он смотрел на меня снизу вверх. Его карие глаза были дикими, затопленными слезами и кровью, но в них читалось нечто такое, от чего мне стало холоднее, чем от потери крови.

Это был взгляд абсолютного, окончательного владения. Даже скованный, даже избитый, он смотрел так, будто он — единственный, кто имеет право видеть меня в таком состоянии.

— Моя... — одними губами прошептал он, прежде чем его голову рывком дернули назад. — Ты... будешь... чувствовать... меня... под кожей...

Его потащили прочь по коридору. Его ноги волочились по плитке, оставляя полосы, а он всё не отводил взгляда, пока дверной проем не скрыл его окончательно.

Я слышала его крики еще долго — они затихали где-то в недрах блока «Зеро», смешиваясь с воем сирены.

Лучия прижала к моей шее холодный компресс, и я вскрикнула от резкой боли.

— Тише, милая, тише, — шептала она, её руки дрожали. — Риццо в ярости. Он хочет замять это, сказал, что ты сама его спровоцировала... Аннабель, ты меня слышишь?

Я не слышала. Я смотрела на свои колени, где на белой ткани халата остались четкие отпечатки его ладоней — кровавые пятна, похожие на крылья черной птицы.

Каталка была уже рядом, но я заставила себя замереть. В ту секунду, когда Орион в последний раз рванул на себя край моего халата перед тем, как его окончательно оттащили, я почувствовала мимолетную тяжесть в боковом кармане.

Что-то холодное и твердое скользнуло внутрь.

Мои пальцы, липкие от крови, нырнули в карман и нащупали металлический предмет.

Я сжала его так крепко, что острые края впились в ладонь. Это была единственная реальная вещь в этом кошмаре.

— Аннабель, ложись, тебе нельзя стоять! — Лучия попыталась подхватить меня под локоть, но я с неожиданной для себя силой отпихнула её руку.

Голова плыла, пол уходил из-под ног, но я заставила себя выпрямиться. Риццо стоял в паре метров, его маленькие глазки лихорадочно бегали, оценивая ущерб.

Он явно подбирал слова, чтобы обвинить во всём меня и прикрыть свою задницу перед Римом.

— Никакой каталки, — прохрипела я, глядя прямо в его жирное, потное лицо. — Я дойду сама.

— Волато, вы в своем уме? — взвизгнул Риццо, вытирая лысину платком. — У вас фонтан крови на шее, вы едва дышите! Живо в операционную!

— В комнату персонала, — отрезала я, перебивая его. Голос окреп от ярости. — Лучия, помоги мне. Нужно просто обработать рану и наложить швы. Я не поеду в общую хирургию, чтобы завтра об этом трубили все газеты Неаполя. Вы ведь этого хотите, доктор Риццо? Тишины?

Риццо замер. Шантаж подействовал мгновенно. Он понимал: если я окажусь в городской больнице, скрыть инцидент в «Белом истоке» не удастся.

— Идите, — буркнул он, отворачиваясь. — Но если вы там сдохнете, я напишу в рапорте, что это был суицид.

Опираясь на плечо Лучии, я медленно побрела по коридору. Каждый шаг отдавался пульсацией в шее, но я не разжимала кулак в кармане.

Внутри всё дрожало не от потери крови, а от осознания того, что Орион, даже будучи в припадке, думал о чем-то другом.

Когда мы зашли в пустую комнату персонала, Лучия сразу бросилась за аптечкой. Я тяжело опустилась на стул и, убедившись, что она отвернулась к шкафу, медленно разжала ладонь.

На моей руке лежал старый, потертый серебряный медальон на тонкой цепочке. Он был весь в моей крови, но я узнала его.

На крышке была гравировка — изящная, едва заметная птица, запутавшаяся в терновнике.

Я щелкнула замком. Внутри не было фото. Там была крошечная, сложенная в несколько раз записка, пропитанная кровью по краям.

И одна-единственная фраза, написанная размашистым, острым почерком:

«Ты — не медсестра, Аннабель. Ты — причина, по которой я всё еще не сжег этот мир. Жди меня ночью. Стены — это иллюзия».

В этот момент за окном снова раздалось громкое, отчетливое карканье. Я подняла голову.

На подоконнике сидела та самая ворона и смотрела на меня своим мутным глазом.

Я медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, подошла к окну. Лучия что-то искала в шкафу, звеня ампулами, и это дало мне несколько секунд тишины.

На столе для персонала в пластиковом контейнере лежал подсохший кусок хлеба — чей-то забытый обед.

Я отщипнула небольшой мякиш, чувствуя, как дрожат пальцы.

Решетка на окне казалась ледяной. Я просунула руку сквозь узкие стальные прутья и замерла. Ворона не пошевелилась.

Она смотрела на меня, склонив голову, и в её глазах, казалось, было больше разума, чем во всех врачах этой клиники вместе взятых.

— На, ешь... — шепнула я, и мой голос сорвался, превратившись в едва слышный хрип.

Птица медленно, почти грациозно, сделала шаг по карнизу. Она не схватила хлеб жадно. Вместо этого она осторожно взяла мякиш самым кончиком мощного клюва, коснувшись моей ладони жестким, сухим краем.

Холод от её лап, казалось, передался мне через воздух. Она проглотила угощение, не сводя с меня своего мутного, всевидящего глаза, и издала тихий горловой звук, похожий на приглушенный смех.

— Аннабель, ты что там делаешь? — Лучия обернулась, держа в руках зажим и спиртовую салфетку. — Отойди от окна, тебя продует, и рана воспалится!

Я не ответила. Ворона внезапно расправила крылья, обдав меня резким запахом мокрых перьев и старой пыли. Она резко взмыла вверх, но прежде чем исчезнуть в ночном небе, задела крылом прутья решетки, издав звонкий металлический звук.

Я закрыла окно и повернулась к Лучии. Медальон в моем кармане казался раскаленным углем.

— Просто... птица, — сказала я, опускаясь на кушетку. — Она выглядела голодной.

Лучия подошла ко мне, её лицо было сосредоточенным и испуганным одновременно. Она начала смывать кровь с моей шеи, и я зашипела, когда спирт коснулся открытой раны.

— Ты бредишь, милая, — пробормотала она, стараясь не смотреть мне в глаза. — Кормить ворон в «Белом истоке» — плохая примета.

— Старики говорят, они прилетают только за теми, кто уже одной ногой в могиле.Или за теми, кто потерял душу. Она начала накладывать швы. Игла протыкала кожу, и я сжимала край кушетки так, что побелели костяшки.

Боль была реальной, резкой, но записка в моем кармане жгла сильнее. «Стены — это иллюзия».

Я смотрела в зеркало над раковиной. Там, в отражении, за моей спиной, мне на секунду показалось, что в темном углу комнаты стоит не Лучия, а высокая мужская фигура в длинном плаще, чье лицо скрыто белым фарфором маски.

Я моргнула — тень исчезла.

— Готово, — выдохнула Лучия, заклеивая швы пластырем. — Я дам тебе сильное снотворное. Тебе нужно поспать, Аннабель. Завтра приедет комиссия из Рима, Риццо будет рвать и метать.

Я взяла таблетку из рук Лучии и поднесла стакан к губам, делая вид, что глотаю.

На самом деле я просто спрятала горький кругляшок под языком. Когда Лучия, тяжело вздохнув, вышла из комнаты и прикрыла дверь, я тут же выплюнула снотворное в мусорное ведро.

Сон сейчас был бы равносилен смерти.
Я осталась одна. В комнате персонала пахло пролитым кофе и дешевым мылом.

Тишину нарушало только тиканье настенных часов, которое отдавалось в моей ране на шее колючими разрядами.

Внезапно мой телефон, лежавший на столе, завибрировал так яростно, что я подскочила. На экране высветилось: «Отец».

Внутри всё сжалось. Оливер Волато не звонил просто так. Я ответила на вызов, едва успев поднести трубку к уху, как из динамика вырвался его стальной, не терпящий возражений голос.

— Где ты черти носят, Аннабель?! — он не спрашивал, он обвинял. — Твой репетитор по балету звонил мне полчаса назад. Ты пропустила две вечерние тренировки! Ты хоть понимаешь, сколько я вложил в твою растяжку? Сколько мать тратит времени на твой рацион, чтобы ты не превратилась в бесформенную корову?

Я прикрыла глаза, прижимая свободную руку к пульсирующей повязке на шее. Боль от раны сейчас казалась почти родной по сравнению с этим ледяным давлением.

— Папа, я на смене... тут произошел инцидент, я не могла уйти, — мой голос дрожал, и я ненавидела себя за эту слабость.

— Инцидент? В этой твоей богадельне? — отец сорвался на крик. — Ты работаешь там медсестрой, а не директором! Твоя задача — держать форму и готовиться к сезону. Если ты не появишься дома через час, я лично приеду и заберу тебя из этого гадюшника.

— Ты стала неуправляемой, Аннабель! Твоя «живость» до добра не доведет. Ты хоть в зеркало на себя смотрела? Мать говорит, ты съела лишнее на завтрак. Еще один пропуск тренировки — и ты забудешь, что такое выходить из дома дальше заднего двора!

Он бросил трубку, даже не дождавшись моего ответа. Короткие гудки били по барабанным перепонкам.

Я смотрела в темное окно. Балет... диеты... тренировки... Вся моя жизнь дома была клеткой из розового атласа, где за каждый грамм лишнего веса или лишнюю минуту сна приходилось платить унижением.

Отец и мать видели во мне только проект, идеальную блондинку-балерину, которая должна блистать на сцене Неаполя. Они не знали, что их «идеальная дочь» сейчас сидит в окровавленном халате, с меткой психопата на шее и серебряным медальоном в руках.

Я сжала телефон так, что побелели пальцы. В этот момент свет в комнате персонала мигнул и погас.

В абсолютной темноте я услышала тихий, едва уловимый шорох. Он шел не из коридора, а сверху.

Из вентиляционной решетки под потолком донесся звук, похожий на скрежет металла по металлу. А затем — тихий, знакомый свист.

Я замерла, боясь даже вздохнуть. Сверху на пол упала первая капля — густая, темная.

***

Ночной Неаполь был холодным и равнодушным.

Я шла пешком, вздрагивая от каждого шороха, прижимая воротник куртки к шее, чтобы никто не заметил окровавленную повязку.

Ноги гудели, голова кружилась, а в кармане, как раскаленный свинец, лежал медальон Ориона.

Когда я, пошатываясь, подошла к нашему особняку, свет в панорамных окнах гостиной горел ослепительно ярко.

Едва я повернула ключ, дверь распахнулась. Отец стоял на пороге — безупречно одетый, с лицом, застывшим в маске ледяного презрения.

— Ты посмотри на неё, — выплюнул он вместо приветствия. — Час ночи. Ты выглядишь как портовая девка после смены, Аннабель. Бледная, помятая, халат торчит из-под куртки... От тебя несет больницей и грязью.

— Папа, мне плохо, я... — начала я, но он перебил меня резким взмахом руки.

— Плохо? Плохо мне, когда я объясняю учителю балета, почему моя дочь предпочитает возиться с сумасшедшими вместо того, чтобы оттачивать фуэте! Ты распустилась.

— Эти твои «формы» — это не женственность, это лень! Мать завтра же посадит тебя на жесткий детокс. И не смей завтра пропустить репетицию, иначе я самолично сожгу твои медицинские справочники. Пошла вон с моих глаз.

Я не стала спорить. У меня не осталось сил даже на гнев. Сжимая зубы, чтобы не разрыдаться прямо перед ним, я почти бегом поднялась на второй этаж.

В моей комнате было темно, но я почувствовала движение. Большой белый зверь метнулся ко мне из угла.

Каспер, мой верный альбинос, ткнулся холодным мокрым носом в мою ладонь, тихо поскуливая. Он чувствовал запах крови. Он чувствовал чужака на мне.

— Тш-ш, Кас... всё хорошо, — прошептала я, зарываясь пальцами в его густую шерсть.

Я прошла в ванную, не зажигая верхний свет — только тусклый ночник. Сил раздеться не было.

Я просто зашла в душевую кабину прямо в одежде, в стоптанных туфлях, в этом проклятом халате, и опустилась на холодный пол, поджав колени к груди.

Я включила воду. Ледяные струи ударили по плечам, мгновенно пропитывая ткань. Я сидела, уткнувшись лицом в ладони, и наконец-то позволила себе зарыдать. Всхлипы тонули в шуме воды.

Кровь с повязки на шее начала размокать, окрашивая прозрачные струи в бледно-розовый цвет.

Я чувствовала себя грязной — не из-за больницы, не из-за отца, а из-за того ужасающего восторга, который я испытала, когда Орион коснулся моей раны своими губами.

Каспер стоял по ту сторону стекла, положив морду на край поддона, и тревожно наблюдал за мной своими красными глазами.

Внезапно по стеклу душевой кабины что-то легонько стукнуло. Я замерла, задержав дыхание. Стук повторился. Тук. Тук. Тук.
Это было не окно. Стук шел изнутри комнаты.

Я медленно вытерла слезы и посмотрела сквозь запотевшее, залитое водой стекло.

В дверях ванной комнаты, которые я точно закрывала на замок, виднелся темный силуэт.

Я сидела в ледяной воде, не в силах пошевелиться, пока Каспер не залился хриплым, предупреждающим лаем.

Резкий звук «бдыщ» из спальни заставил меня вздрогнуть — что-то тяжелое упало на паркет. Я рванулась к стеклу, стирая капли, и уставилась в дверной проем ванной.

Там было пусто. Только темнота коридора и тишина, от которой звенело в ушах.

— Кас, ко мне! — приказала я дрожащим голосом.

Пёс замолчал, но продолжал скалиться на пустую дверь. Кое-как закончив мыться, я вышла из кабины, чувствуя, как тяжелая мокрая одежда липнет к телу, словно вторая кожа.

Сбросив окровавленный халат и форму в корзину для белья, я наскоро вытерлась и натянула любимую мягкую пижаму. Тепло ткани немного успокоило, но шея продолжала гореть.

Я без сил рухнула на кровать, выдохнув с таким облегчением, будто пробежала марафон.

Каспер тут же подскочил к краю матраса, виляя хвостом и преданно заглядывая мне в глаза. Его лапы после ванной были влажными, а на белой шерсти виднелись серые следы.

— Кас, ну нет, — я слабо улыбнулась, указывая на его лапы. — Иди, обмочи их нормально, ты же грязный. Иди в душ.

Доберман послушно развернулся, цокая когтями, ушел в ванную и через минуту вернулся, оставляя за собой мокрые шлепки.

Я взяла пачку салфеток с тумбочки и тщательно вытерла каждую его подушечку. Только тогда он запрыгнул на кровать, сминая одеяло своим весом, и устроился рядом. Каспер положил свою тяжелую морду мне на грудь, согревая и успокаивая своим размеренным дыханием.

Я закрыла глаза, чувствуя, как проваливаюсь в тяжелый сон, но рука непроизвольно нащупала под подушкой тот самый медальон, который я переложила туда из кармана.
если вам нравится книга,ставьте пожалуйста звёздочки за главы — Спасибо
Подписывайтесь на мой телеграмм канал — @safaeliaraine