Крах непорочности.Оковы тьмы

— Аня? — Лучия шагнула ко мне. — Ань, ты зелёная. Сядь.

— Может, — мой голос сорвался, — может, мне уже успокоительное? Прямо сейчас?

— Что?

— Успокоительное, Луч! — я почти кричала. — Таблетки! Валерьянку! Что-нибудь!

Лучия метнулась к шкафчику, загремела пузырьками. Я стояла, вцепившись в край стола, и чувствовала, как пол уходит из-под ног.

— На. — Она сунула мне две таблетки. — Феназепам, половинка. Пей.

Я закинула в рот, запила водой из первой попавшейся кружки. Горько. Плевать.

Воды. Ещё воды.

Я налила из кулера, жадно выпила, проливая на подбородок. Потом подошла к окну, дёрнула раму вверх.

Холодный апрельский воздух ударил в лицо. Я дышала. Глубоко. Часто. Ртом, носом, одновременно — лёгкие разрывались, но казалось, что воздуха всё равно нет.

— Как? — выдохнула я. — Как это возможно? Я говорила с ним. Он был живой. Тёплый. Глаза... у него глаза двигались...

— Аня, — Лучия подошла сзади, осторожно тронула за плечо, — сядь. Пожалуйста.

— Почему он умер? Что с ним?

— Сердце, — тихо сказала Лучия. — Предварительно — сердце. Остановилось. Мгновенно.

Я засмеялась.

Истерически, громко, некрасиво.

— Сердце? Сердце? Он говорил про ворон! Про то, что они внутри меня! А у него сердце?!

— Аня...

— Что за день, Луч? — Я обернулась к ней. Слёзы текли по щекам, но я даже не замечала. — Что за день? Сначала этот, в подвале, со своим безумием, потом бабка говорит про чёрного, который меня искал, потом этот парень с воронами, а теперь — мёртв?! Я схожу с ума? Я уже сошла? Скажи мне, я сплю? Это сон?

— Ты не спишь. — Лучия взяла меня за руки.

— Ты просто... ты переработала. Ты устала. У тебя был тяжёлый день. Неделя..

Я выдернула руки.

— Неделя?? Луч, я вижу то, чего нет. Я слышу голоса. Я...

Я осеклась.

Нельзя. Нельзя говорить. Если скажу — упекут. В эту же палату. К воронам.

Я отошла от окна. Ноги подкосились, и я просто стекла по стене на пол. Села, обхватив колени руками.

Каспер тут же оказался рядом.

Ткнулся мокрым носом в щеку, лизнул солёную кожу. Заскулил тихо, жалобно.

Я обняла его. Прижалась лицом к белой шерсти. Зарылась пальцами в тёплый подшёрсток.

— Кас, — прошептала я. — Кас, малыш...

Он лизал мои слёзы. Гремел хвостом по полу. Скулил.

Лучия села рядом на корточки.

— Ань, — тихо сказала она. — Я не знаю, что с тобой происходит. Но ты держись. Ладно? Мы рядом. Я и Джулия. Если что — мы прикроем.

Я кивнула. Молча. Потому что говорить не могла.

В голове крутилось: семь минут. Семь минут назад он был жив.

Семь минут назад я смотрела в его глаза. Семь минут назад он говорил про ворон.

Я зажмурилась.

Каспер лизнул в ухо.

— Всё хорошо, — прошептала я ему. — Всё хорошо, мальчик. Я просто... я просто устала.

Сердце снова ёкнуло. Резко, больно. Я поморщилась, прижала руку к груди.

— Ань? — насторожилась Лучия.

— Всё нормально. — Я открыла глаза. — Просто сердце... бывает. Нервное.

Лучия смотрела с сомнением.

— Может, к врачу?

— К какому? — горько усмехнулась я. — К психиатру? Я и так в психушке работаю.

Она не ответила.

Я сидела на полу, обнимала Каспера, и слушала, как бьётся моё сердце. Неровно. Со сбоями.

Как у того парня перед смертью. Я покачала головой. Кач-кач-кач — как маятник, как тот парень из шестой, когда рисовал своих ворон.

Потом просто легла на диван. Прямо так, в халате, не раздеваясь. Сил не было даже на то, чтобы стянуть тапки.

— Посплю немного, — прошептала я. — Чуть-чуть. Пятнадцать минут.

Каспер тут же запрыгнул рядом. Огромный, белый, тёплый. Лег на меня — не всем весом, конечно, но боком прижался, голову на живот положил.

Греет. Защищает. Собачье сердце бьётся ровно, успокаивающе.

— Умный ты, Кас, — выдохнула я, проваливаясь в сон.

Сон пришёл сразу. Чёрный, без сновидений, без голосов. Просто выключение — раз, и всё.

Провал.

Я открыла глаза. На часах — ровно полдень.

Села резко. Каспер заворчал спросонья, но не сдвинулся.

— Проспала, — сказала я вслух. — Блин.

Нажала кнопку звонка — тот самый, спокойный, который означает обед для персонала.

Где-то в коридоре раздалось негромкое гудение.

Встала. Голова гудела, но хотя бы не кружилась. Халат помялся, пока спала — плевать.

Я натянула его посильнее, сунула ноги в разношенные кроссовки и пошла будить всех.

Джулию — толчком в плечо, она спала в кресле, свесив рыжую голову.

— Вставай, обед.

— А? Что? — Она заморгала. — Боже, я уснула?

— Все уснули. Пошли.

Лучию — та сидела в коридоре с телефоном, но тоже клевала носом.

— Луч, обед.

— О, да. Жрать охота.

Мы потянулись в столовую.

Комната маленькая, с парой столиков и белыми диванами у стены.

Пахнет едой из больничной кухни — всегда одно и то же, макароны с каким-то соусом, от которого у местных уже давно изжога.

Я взяла кофе. Налила в большую кружку — чёрный, крепкий, без сахара. Сделала глоток и поморщилась.

— Горький, — сказала я Джулии.

— Всегда такой. Чего удивляешься?

— Не удивляюсь. Просто...

Я не договорила. Просто констатировала.

Села на диван у окна. За решётками — небо, серое, тяжёлое, вот-вот польёт дождь.

Я смотрела на него и пила кофе. Горький. Очень горький. Как моя жизнь в последнее время.

Джулия с Лучией о чём-то переговаривались вполголоса. Я не слушала. Смотрела в окно.

И вдруг — взгляд.

Кожей почувствовала раньше, чем увидела.

Обернулась.

Он стоял в дверях столовой. В наручниках — блестят металлом на запястьях, поверх свежих бинтов.

Охрана сзади — двое, скучающие, с бумажными стаканчиками. Видимо, привели кормить психопата.

Орион смотрел на меня.

Глаза — чёрные, дикие, голодные. Не еды — меня. Он нашёл меня взглядом за секунду, будто знал, где я сижу. Будто чувствовал сквозь стены.

И вдруг сделал жест.

Пальцы сложил — большой и указательный в кольцо, остальные растопырил. Птица. Крылья. Полёт.

И посмотрел на меня.

Я замерла.

Смотрела на него. Не отводила взгляд. Не могла.

Кофе стыл в руках. Горький, чёрный, как его глаза.

Он улыбнулся. Медленно, жутко, одними уголками губ.
И кивнул.

Охрана подтолкнула его вперёд, к раздаче. Он пошёл, но голову не повернул — так и смотрел на меня через плечо, пока не скрылся за колонной.

Я выдохнула. Только сейчас поняла, что не дышала.

— Ань? — Лучия тронула за руку. — Ты чего?

— Ничего. — Я отхлебнула кофе. Горький, обжигающий. — Всё нормально.

Смотрела в окно.

За решётками собирался дождь.

А в груди билось сердце — неровно, громко, как птица в клетке.

***

Ординаторская.
Доктор Рицци не отходил от меня.

Буквально — стоял над душой, сверлил взглядом маленьких поросячьих глазок и дышал перегаром вчерашнего вина.

Толстый, с пальцами в никотиновых пятнах — главный врач, мать его, из самого Рима.

Я не знала, почему он ко мне прицепился. Может, потому что мой отец — влиятельный? Оливер Волато, бизнесмен, связи, деньги.

Рицци знал, что уволить меня не сможет, пока отец не захочет.

А отец не захочет — я ему нужна, тренировки, балет, идеальная дочь.

Но нагрузить — пожалуйста. Списать всю грязную работу — всегда пожалуйста.

— Вот, — он грохнул на стол стопку бумаг. Высотой — сантиметров тридцать, не меньше.

Пятьдесят историй, пятьдесят отчётов, пятьдесят гребаных карт, которые нужно заполнить за смену. — Сделай.

Я подняла голову.

— Это всё мне?

— Тебе.

— А остальные?

— Остальные отдыхают. — Он улыбнулся, и от этой улыбки захотелось вымыть лицо. — Ты ж у нас трудоголик, Волато. Старательная. Вот и старайся.

Я сжала ручку так, что она хрустнула.

— Это нечестно.

— Нечестно? — Рицци наклонился, приблизив своё потное лицо. — Ты хочешь поговорить о честности, девочка? Хочешь, я расскажу, как твой папочка закрыл дело с прошлым главврачом? Нет? Тогда заткнись и работай.

Я замерла.

Ворт. Элеонора Ворт. Мёртвая.. Глаза закатаны, пена изо рта.

— Что вы сказали?

— Ничего. — Рицци выпрямился. — Работай, Волато. Или без зарплаты. Выбор за тобой.

Он ушёл, оставив после себя запах пота и угрозы.

Я смотрела на стопку бумаг.

Пятьдесят штук. Пятьдесят.

Я начала.

Первый десяток — механически. Имя, диагноз, назначения. Фамилия, дата, подпись. Рука двигалась, глаза бегали по строчкам, голова не включалась.

Второй десяток — сложнее. Глаза слипались. Я тёрла их, пила холодный кофе, щипала себя за руку.

Третий десяток — я уже не понимала, что пишу. Буквы плыли, строчки двоились. Я заполняла карты на автомате, как робот.

Четвёртый десяток — голова упала на стол. Я дёрнулась, открыла глаза, продолжила.

Пятый десяток — я спала с открытыми глазами. Рука писала, но что — я не видела.

Перед глазами плыли лица пациентов: бабка Марта с конфетой, Наполеон с простынёй, парень из шестой с воронами.

"Внутри тебя уже сидит одна."

Я вздрогнула, просыпаясь.

Последняя карта. Двадцать третья? Тридцать седьмая? Я сбилась со счёта.

Ручка выпала из пальцев.

Я положила голову на бумаги и закрыла глаза.

Всего на минуту.

Всего на секунду.

Спать. Просто спать. Провалиться в темноту, где нет Рицци, нет отца, нет ворон, нет Ориона.

Где нет меня.

— Ань! Ань, проснись!

Голос Джулии пробился сквозь тяжёлый сон, как луч фонарика в кромешной тьме.

Я дёрнулась так резко, что чуть не слетела со стула. Голова мотнулась, шея хрустнула, перед глазами поплыли круги.

— Что? Где? — Я моргала, пытаясь сфокусироваться на рыжем пятне перед собой. — Сколько времени?

— Четыре уже, — Джулия смотрела с тревогой. — Ты как? Живая?

— Четыре? — я вскочила, заметалась взглядом по столу. — Бумаги! Где бумаги? Я не доделала, этот гад Рицци меня убьёт...

— Тихо, тихо! — Джулия схватила меня за плечи, усадила обратно. — Всё сделано.

Я замерла.

— Что?

— Бумаги. — Она кивнула на пустой стол. — Я за тебя остальные подписала. Доктор уже всё забрал.

Я смотрела на неё и чувствовала, как к горлу подступает что-то тёплое. Облегчение. Благодарность. Почти слёзы.

— Джулия...

— Ага, — она улыбнулась. — Я крутая, я знаю.

Я вскочила и обняла её. Крепко, по-настоящему.

Рыжая макушка уткнулась мне в подбородок, запах её дешёвых духов заполнил ноздри.

— Спасибо, — выдохнула я. — Спасибо, спасибо, спасибо.

— Да ладно, — Джулия похлопала меня по спине. — Ты бледная была как стенка, когда я зашла.

— Я подумала — всё, концы отдаёт. Дай, думаю, помогу, пока не загнулась.

— Ты лучшая.

— Лучшая, — согласилась она, отстраняясь. — И голодная. Пошли жрать.

— Сейчас?

— Ага. Ужин уже. Я на кнопку нажала, пока ты дрыхла. Лучия там места занимает.

Я оглядела себя — халат мятый, волосы из пучка повылазили, под глазами синяки. Плевать.

— Пошли.

***

Мы зашли в кухонный блок, и я на секунду замерла.

Здесь было стерильно. Современно. Белые стены, белый пол, белые потолки, хромированные поверхности, огромные плиты, пароконвектоматы, ножи рядами на магнитных лентах.

Пахло едой — нормальной, свежей, не той бурдой, которую носили в столовую.

Так странно — внутри психушки, где кровь на полу и крики по ночам, есть этот островок нормальности. Как будто другой мир.

— Красиво, да? — Джулия перехватила мой взгляд. — Санитары говорят, повара тут как сыр в масле катаются.

— Зарплаты больше наших, условия — во. — Она показала большой палец. — И пациентов не видят вообще.

— А мы видим, — усмехнулась я.

— А мы видим, — кивнула она. — И кровь наша, и слёзы.

Я подошла к раздаче. Молодой повар в белом колпаке — симпатичный, кстати — улыбнулся.

— Что желаете?

— Кофе, — сказала я. — Самый крепкий, какой есть. Двойной эспрессо. Прямо сейчас.

— Будет сделано.

Пока он возился с кофемашиной, я оглядела кухню ещё раз. Белые полы — чистые, блестящие.

Ни пятнышка. Хотя снаружи, в столовой для персонала, на полу были тёмные разводы. Чья-то кровь? Чей-то ужин? Я уже не разбирала.

— Держите. — Повар протянул мне маленькую белую чашку. Кофе пах так, что голова закружилась — в хорошем смысле. — Осторожно, горячий.

— Спасибо.

Я вышла в коридор.

Облокотилась о стену — холодную, кафельную, больничную. Поднесла чашку к губам. Глотнула.

Горячо. Горько. Крепко. То, что надо.

Глаза закрылись сами. Я просто стояла, пила кофе и чувствовала, как тепло растекается внутри.

Как просыпается организм. Как возвращается способность соображать.

— Ань! — крикнула Джулия из кухни. — Ты идёшь?

— Щас!

Я отпила кофе.

— Иду, — сказала я вслух и оттолкнулась от стены.

Я взяла аптечку с поста охраны, кивнула парню за стеклом — он уже привык,

пропускал без вопросов. Металлическая дверь лязгнула за спиной, отрезая меня от остального мира.

Лестница вниз — узкая, бетонная, лампочки мигают через одну. Ступени гулкие, каждый шаг эхом разносится по подвалу. Запах сырости, плесени и ещё чего-то — металлического, горького.

Я шла и считала шаги. Восемнадцать до поворота. Ещё двенадцать до решётки. Семь до двери карцера.

Он сидел на койке.

Сгорбленный, тёмный силуэт на фоне серой стены. И раскачивался. Вперёд-назад, вперёд-назад — мерно, бесконечно, как маятник.

Цепи звякали в такт. Голова опущена, волосы закрывают лицо.

Я остановилась у решётки.

— Орион.

Раскачивание прекратилось. Медленно, очень медленно он поднял голову.

Лицо — в новым ранах. Скула рассечена, губа разбита, под глазом наливается свежий синяк.

Видимо, опять бился головой об стены. Или об охрану. Или просто сам себя.

Глаза — дикие, красные, но когда увидели меня — вспыхнули. Как угли, в которые дунули.

— Пришла, — выдохнул он. Голос хриплый, сломанный. — Я ждал..

Я открыла решётку, вошла. Поставила аптечку на пол, села перед ним на колени.

Прямо на холодный бетон — плевать, что больно, что завтра синяки.

— Давай сюда своё лицо, — сказала я, открывая крышку. — Обработать надо.

Он смотрел на меня. Не двигался.

— Давай, — повторила я. — Не заставляй просить дважды.

Он подался вперёд. Медленно, будто боялся спугнуть.

Приблизил лицо вплотную — я чувствовала его дыхание, горячее, неровное.

Я взяла ватку, смочила перекисью. Осторожно прикоснулась к рассечённой скуле.

Он вздрогнул. Дёрнулся, но не отодвинулся.

— Больно? — спросила я.

— Нет. — Он смотрел в глаза. — Просто... не привык.

— К чему?

— К такому. — Он кивнул на мои руки. — Чтобы аккуратно. Чтобы нежно. Ко мне всегда грубо, Аннабель. Всегда.

Я молчала, продолжая обрабатывать. Перекись шипела на ране, смывала кровь. Я промокнула ваткой, взяла новую.

— Я грубый, — вдруг сказал он. Голос низкий, вибрирующий. — Я опасный. Я псих, мать его, конченый. Я людей ем, ты знаешь.

— Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — А ты сидишь тут, на коленях, и трогаешь меня так...

— Как?

— Как будто я... не знаю. Как будто я человек. Как будто я стою этого.

Я посмотрела на него. В его безумные глаза, в разбитые губы, в эти новые раны, которые он сам себе нанёс.

— Ты не знаешь меня, — продолжал он. — Ты не знаешь, что я делал. С кем. Сколько крови на мне. А сидишь тут. Такая... — Он не договорил.

Я взяла его лицо в ладони. Осторожно, стараясь не задеть раны.

Большими пальцами провела по скулам, по линии челюсти.

— Ты прав, — сказала я тихо. — Я не знаю. Но я здесь.

Он замер.

Смотрел так, будто я сказала что-то, что перевернуло всё внутри.

— Аннабель, — выдохнул он. И это было не имя — это было всё.

Я продолжила обрабатывать. Разбитую губу — аккуратно, ваткой, стараясь не нажимать.

Синяк под глазом — просто протёрла, там уже нечего обрабатывать.

Он сидел неподвижно. Только глаза двигались — следили за каждым моим движением.

И руки — они лежали на моих коленях. Тяжёлые, горячие, в бинтах. Не сжимали, просто лежали.

— Ты так нежна со мной, — прошептал он. — Так нежна. Я забыл, как это бывает. Думал, уже не бывает.

— Молчи, — сказала я. — Дай закончу.

— Не могу молчать. — Он улыбнулся — осторожно, чтобы не потревожить разбитую губу. — Когда ты рядом, я не могу молчать. Всё, что внутри, лезет наружу. Всё, что я прятал годами.

— И что внутри?

— Ты, — просто ответил он. — Только ты. С той самой секунды, как увидел. С той самой...

Он осёкся.

Я замерла с ваткой в руке.

— С какой? — спросила я. — Ты уже говорил про реку. Что за река?

Он молчал. Смотрел куда-то в сторону, в стену.

— Орион.

— Не сейчас, — тихо сказал он. — Потом. Когда-нибудь. Когда ты будешь готова узнать, как долго я тебя искал.

— Я не понимаю.

— И не надо. — Он повернулся, взял моё лицо в ладони. — Не надо понимать. Просто будь здесь. Просто не уходи.

— Мне нужно...

— Нет. — Он притянул меня ближе. — Никуда тебе не нужно. Только здесь. Со мной.

Я упёрлась руками ему в грудь.

— Отпусти.

— Не могу.

— Орион.

— Не могу, — повторил он. — Когда ты рядом — я дышу. Когда ты уходишь — задыхаюсь. Ты мои лёгкие, Аннабель. Моё сердце. Моя кровь.

Он наклонился и поцеловал меня.

Жёстко, жадно, не слушая — прямо в губы, разбитыми своими губами, пахнущими кровью и перекисью.

Руки сжались на моём лице, не давая отстраниться.

Я попыталась — дёрнулась назад, упёрлась сильнее. Но он держал крепко, притягивал ближе, целовал так, будто умирал и я была его последним глотком воздуха.

— Отпусти... — прошептала я в его губы.

— Нет.

— Пожалуйста...

Он отстранился на миллиметр. Глаза — чёрные, дикие, расширенные зрачки.

— Не проси, — выдохнул он. — Не проси отпустить. Я не могу. Ты не представляешь, как я не могу.

Я смотрела на него. На кровь на его губах — моя или его, уже не разобрать. На руки, которые дрожали, но держали крепко. На глаза, в которых горело безумие.

И не отводила взгляд.

Потому что где-то внутри, в самой тёмной глубине, что-то отзывалось на это безумие. Я пыталась отстраниться — он не отпускал.

Руки сомкнулись на моей талии, притягивая ближе, вдавливая в себя. Губы — горячие, разбитые, солёные от крови — снова нашли мои.

Поцелуй стал глубже, настойчивее, в нём не было нежности — была жажда. Голод.

— Тише, — выдохнул он мне в рот. — Тише, птичка. Не дёргайся.

Я упёрлась ладонями ему в грудь — сердце колотилось под пальцами как бешеное, неровно, с перебоями.

Сквозь тонкую больничную ткань чувствовался жар его тела.

— Отпусти, — прошептала я, но голос прозвучал слабо, неуверенно.

— Не могу. — Он оторвался от губ на миллиметр, глаза чёрные, зрачки расширены так, что радужки почти не видно.

— Ты пахнешь страхом и молоком. Ты дрожишь. Я чувствую каждую твою дрожь, Аннабель. Они мои.

Он провёл рукой по моей спине — медленно, вниз, нащупывая позвонки через халат. Пальцы скользнули по талии, сжали бедро.

— Худая, — прошептал он. — Слишком худая. Тебя кормят? Твой отец...

— Не говори про него.

— Хорошо. — Он кивнул, утыкаясь лицом мне в шею. — Не буду. Я просто... я просто хочу чувствовать тебя. Всю.

Губы коснулись шеи — там, где пульс. Он замер, прислушиваясь.

— Сто двадцать ударов, — выдохнул он. — Я считаю. Всегда считаю, когда ты рядом. Моё сердце бьётся в твоём ритме.

Руки поползли выше — под халат, к голой спине. Пальцы — горячие, шершавые, в мозолях — гладили кожу, оставляя дорожки мурашек.

— Ты мягкая, — бормотал он. — Там, где он тебя бил — твёрдая, синяки. А здесь... — он надавил на поясницу, — здесь как шёлк. Я хочу трогать тебя вечно. Хочу запомнить каждую клетку.

— Орион...

— Тихо. — Он зажал мне рот ладонью. — Не говори ничего. Дай мне просто... просто быть с тобой.

Глаза его блуждали по моему лицу — жадно, ненасытно.

— Знаешь, что я представлял здесь, в этом бетонном мешке? — спросил он тихо.

— Я представлял, как раздеваю тебя. Медленно. Пуговица за пуговицей. Как целую каждый синяк. Каждый шрам. Как считаю все твои веснушки.

— У меня нет веснушек.

— Есть. — Он улыбнулся. — На плечах. Три штуки. Я видел, когда ты халат поправляла. Я всё вижу.

Я замерла. Он правда видел. Запоминал. Считал.

Он снова поцеловал — на этот раз нежно, почти робко. Провёл языком по моей нижней губе, прикусил — легко, играючи.

— Вкусная, — выдохнул. — Сладкая. Даже после всего дерьма, что ты пьёшь. Даже после этого кофе, от которого у нормальных людей изжога.

— Ты следишь за мной?

— Всегда. — Просто. Как о чём-то само собой разумеющемся. — Каждую секунду. Даже когда меня нет рядом — я знаю, где ты, с кем, что делаешь. Чувствую кожей.

Рука скользнула выше — к груди. Я дёрнулась, перехватила запястье.

— Не надо.

— Почему? — Он искренне удивился. — Ты моя. Почему я не могу трогать своё?

— Я не твоя.

— Моя. — Он сжал зубы. — С той секунды, как вошла в эту богадельню. С той секунды, как посмотрела на меня. Ты могла отвернуться. Могла уйти. Не ушла.

— Я медсестра.

— Ты моя судьба, — перебил он. — Ты моя смерть. Ты даже не представляешь, как долго я тебя искал.

— Что значит — искал?

Он замолчал. Отвёл взгляд.

— Потом, — сказал глухо. — Всё узнаешь. Сейчас... просто будь.

Он притянул меня, усаживая к себе на колени. Цепи звякнули, когда он обнял меня за талию.

Уткнулся лицом в грудь, прямо в халат, вдохнул глубоко.

— Помнишь, как я укусил тебя тогда? — спросил он в ткань.

Я вздрогнула. Живот защипало — фантомная боль.

— Помню.

— Я хотел оставить метку, — прошептал он. — Чтобы ты всегда помнила. Чтобы, когда смотришь на шрам, думала обо мне. Чтобы никто другой не посмел...

— Ты сумасшедший.

— Да. — Он поднял голову. Глаза — безумные, но в них была такая тоска, что сердце сжалось.

— Сумасшедший. Тобой. И это единственное безумие, от которого я не хочу лечиться.

Он взял моё лицо в ладони.

— Ты знаешь, что я сделал с тем мужиком? — спросил вдруг. Голос ровный, будто о погоде. — С тем, который тебя ударил?

Я замерла.

— Не надо...

— Надо. — Он усмехнулся. — Ты должна знать, на что я способен. Должна понимать, кто я.

Он смотрел мне в глаза — не отрываясь, не мигая.

— Я пришёл к нему ночью. Он спал. Храпел как свинья. Я смотрел на него и думал: эти руки касались тебя. Эти руки сделали тебе больно.

Пальцы Ориона гладили мои скулы — нежно, почти ласково. Контраст с его словами выворачивал наизнанку.

— Я разбудил его. Медленно — чтобы он успел испугаться. Чтобы понял, что сейчас умрёт. Он открыл глаза и закричал.

— Орион...

— Тсс. — Палец прижался к губам. — Дослушай. Я сломал ему руку. Ту, которой он тебя бил. Слышал, как хрустят кости. Приятный звук, знаешь? Сочный.

Я дрожала. Всем телом.

— А потом... — он улыбнулся. — Потом я его ел.

Я зажмурилась.

— Не прячься. — Он разлепил мои веки пальцами. — Смотри на меня. Я хочу, чтобы ты видела, кто тебя любит.

— Это не любовь.

— Это единственная любовь, на которую я способен, — ответил он серьёзно. — Я не чувствую чужую боль, Аннабель. Мне плевать на всех. На весь мир. Но ты... когда тебе больно — мне хочется убивать. Когда ты плачешь — мне хочется рвать глотки. Это единственное, что я могу тебе дать. Защиту. Кровавую, страшную, но настоящую.

— Я не просила.

— Я знаю. — Он кивнул. — Но это единственное, что у меня есть. Кроме безумия.

Он прижался лбом к моему лбу.

— Ты можешь ненавидеть меня за это. Можешь бояться. Можешь убежать. Но ты никогда не будешь одна в этом мире. Потому что я буду всегда рядом. Даже мёртвый — буду.

— Орион...

— Я люблю тебя, — сказал он просто. — Так, как умею. Криво, страшно, кроваво. Но это всё, что у меня есть.

Я замерла.Любит?

Он поцеловал меня — легко, в уголок губ. И замер, прижимаясь, не отпуская.

Я сидела в его объятиях, в подвале психушки, и думала: что со мной не так, почему я до сих пор здесь? Почему не бегу? Почему слушаю этот бред и не могу оторваться?И не находила ответа.

если вам нравится книга,ставьте пожалуйста звёздочки за главы, — так вы помогаете ей продвигаться.Спасибо💘
Подписывайтесь на мой телеграмм канал — @safaeliaraine