Глава 18.Цена боли.А
Я зашла в балетную студию,здание большое.Где то играет мелодия.Я влетела в примерочную, скинула шмотки, надела боди — чёрное, обтягивающее.
В зеркало старалась не смотреть. Не хотела видеть синяки.
Пересчитала пуанты. Раз, два. Всё на месте.
Пошла в зал.
Занавесы открыты. За окном — темнота неаполитанского утра. Свет слабый, только софиты над станком горят жёлтым.
Миссис Лоран стояла у станка.Волосы стянуты в такой же тугой пучок, как у меня. В руке — трость. Не для опоры — для уроков.
— Встала у станка, — сказала она без приветствия. — Плие. Пять позиций, двадцать раз.
Я встала. Начала.
Плие, плие, плие. Ноги болят. Спина болит. Всё болит.
— Глубже, — щёлкнула трость по моему бедру. — Ты спишь, Волато? Опускайся!
Я опускалась. Глубже. Ещё глубже. Слёзы наворачивались от боли, но я терпела.
— Пропустила три тренировки, — миссис Лоран ходила вокруг, трость постукивала по полу.
— Три. Ты думаешь, твоё тело ждало тебя? Твои мышцы помнят? Нет. Всё забыли. Всё придётся навёрстывать.
— Я знаю, мадам.
— Молчать. Работать.
Батманы. Жете. Фонду. Каждый шаг — боль. Каждое движение — контроль.
Трость щёлкала по ногам:
— Выше!
— Прямее спину!
— Руки, чёрт возьми, руки!
— Опять жрёшь много? Силуэт плывёт!
Я молчала. Работала.
В голове было пусто. Только счёт: раз, два, три, четыре. И боль. И темнота за окном.
Каспер сидел в углу примерочной, ждал. Я чувствовала его присутствие даже через стены.
Три часа ада.
Потом домой, переодеться и в "Белый исток".
К Ориону..
— Пятая позиция! — рявкнула трость.
Я встала.Выдохнула.
— Растяжка.
Одно слово, от которого у любой балерины холодеет внутри.
Я послушно опустилась на пол, вытянула ноги в шпагат. Правый, левый, поперечный — тело ещё помнило, даже сквозь боль и пропуски.
Миссис Лоран подошла сзади.
— Хуже, чем я думала, — голос ледяной. — Ты деревянная, Волато. Совсем деревянная.
И надавила.
Руками — на мои плечи, вдавливая в пол. Я зашипела сквозь зубы. Тянуло так, что искры из глаз.
— Терпи. Сама виновата.
Она давила сильнее. Я чувствовала, как мышцы вопят, как связки натягиваются до предела. Ещё чуть-чуть — и порвутся.
— Глубже, я сказала!
— Я не могу...
— Можешь.
Трость ткнула меня в поясницу — больно, настойчиво.
— Ложись. Полностью.
Я пыталась. Правда пыталась. Но тело не слушалось — три дня без тренировок, после вчерашних побоев, после всего...
— Бездарность, — выплюнула Лоран. — Будешь стоять в кордебалете до пенсии с таким подходом.
Она отошла. Я выдохнула, думая, что самое страшное позади.
Не тут-то было.
Вернулась через минуту. Встала надо мной.
— Подними ногу. На станок.
Я подняла. Нога дрожала, мышцы сводило.
Лоран взялась за мою ногу своими сухими, жесткими пальцами и начала тянуть. Выше. Ещё выше. К уху. К затылку.
— Ай! — вырвалось у меня.
— Молчать!
Трость щёлкнула по бедру — там, где вчерашние синяки. Я взвизгнула.
— Красивые ноги должны терпеть, — процедила она. — Красивые балерины не ноют. Ты хочешь быть красивой, Волато? Хочешь танцевать?
— Да, мадам.
— Тогда терпи.
Она тянула. Я терпела. Слезы текли по щекам, но я даже не всхлипывала — просто текли, и всё.
— Жирная, — вдруг сказала она, ткнув тростью мне в живот. — Мягкая. Три дня пропустила — и уже заплыла. Что жрёшь?
— Ничего, мадам...
— Врёшь. Отставить ужины. Отставить сладкое. Месяц на воде и салате. Чтоб к концу месяца подтянулась.
— Хорошо, мадам.
— Не слышу!
— ХОРОШО, МАДАМ!
Она отпустила ногу. Я рухнула на пол, тяжело дыша.
— Вставай. Пять минут отдыха — и повтор. Ты должна вспомнить, что такое боль. Может, тогда запомнишь, что тренировки пропускать нельзя.
Я поднялась. Ноги тряслись. Руки тряслись. Всё тряслось.
В углу, у зеркала, стояла корзинка с яблоками — для учениц, перекусить после тренировки. Лоран проследила мой взгляд.
— Не смотри. Тебе нельзя. Жир сгонять надо.
Я отвернулась.
— Знаешь, что с тобой не так, Волато? — продолжала она, расхаживая по залу. — У тебя нет характера. Ты мягкая. Тряпка. Тебя жалко — ты плачешь.
— Тебя бьют — ты терпишь. Балерина должна быть стальной. Красивая снаружи — внутри кремень. А ты... — она сплюнула. — Ты не балерина. Ты просто девочка с пуантами.
Сдержала слёзы,я молчала. Что я могла сказать?
Она права. Я тряпка. Я терплю. Отца — терплю. Лоран — терплю.
Ориона — терплю. Весь мир решил, что можно вытирать об меня ноги, и я позволяю.
— Вторая растяжка, — скомандовала Лоран. — Живо.
Я встала в позицию.
Трость снова ткнула в спину, выпрямляя.
— Дыши, — приказала она. — Терпи. Работай.
Я дышала. Терпела. Работала.
***
Вылетела из студии как ошпаренная. До истока— полчаса пешком. Опоздать нельзя — Риццо сожрёт.
Каспер ждал у входа, как белый призрак. Подскочил, лизнул руку.
— Пошли, Кас, — выдохнула я. — Домой бегом, переодеться — и на смену.
Мы побежали по пустынным утрам улицам.
Ноги гудели. Живот болел от ударов тростью. Синяки горели огнём.
Но внутри, где-то глубоко, жило странное чувство.
Через несколько часов я увижу его.И я не знала — боюсь я этой встречи или жду её.
Ноги подкосились сами.
Я опустилась на холодный каменный бортик фонтана — апрельский, ледяной, но мне было плевать. Тело трясло.
Не от холода даже — от всего сразу. От тренировки, от побоев, от трёх дней ада, от мысли, что сейчас надо идти туда, и делать вид, что я живая.
Я закрыла лицо руками и зарыдала.
Тихо, чтобы никто не услышал. Всхлипы застревали в горле, рвались наружу беззвучно.
Плечи тряслись. Слёзы текли сквозь пальцы, капали на колени, на камень, в никуда.
Каспер заскулил. Сунул мокрый нос под локоть, ткнулся в ладонь.
Скулил тонко, жалобно — будто чувствовал всё, что у меня внутри.
— Кас... — выдохнула я сквозь слёзы. — Кас, малыш...
Он лизнул щеку. Солёную от слёз.
Я обняла его за шею, уткнулась в белую шерсть. И плакала. Просто плакала. Потому что больше ничего не оставалось.
Не знаю, сколько я так просидела. Минуту. Пять. Десять.
Потом подняла голову.
Вытерла слёзы — грязными руками, размазывая по лицу. Посмотрела на фонтан.
Вода. Тихая, спокойная. В ней отражалось утреннее небо — серое, тяжёлое, с розовыми прожилками рассвета.
Я смотрела на своё отражение. Размытое, дрожащее на воде. И вдруг показалось — там, в глубине, кто-то есть. Девочка в мокром платье. Смотрит на меня.
Я зажмурилась.
Открыла глаза,никого. Только вода.
— Вставай, — сказала я себе вслух. — Вставай, дура.
Ноги еле держали. Голова кружилась. Но я пошла.Каспер шел рядом.
***
Здание возникло передо мной внезапно — будто материализовалось из тумана. Белое, трёхэтажное, с зарешеченными окнами.Дом скорби. Дом безумия. Дом... его.
Я вошла внутрь.
В холле пахло хлоркой, лекарствами и страхом. Этот запах въелся в стены навсегда.
Я шла как робот. Ноги сами несли по коридору, мимо поста охраны, мимо дверей, мимо жизни. Взгляд в одну точку. Лицо каменное.
— Анька!
Я остановилась.
Лучия и Джулия летели на меня с двух сторон. Обняли одновременно — с двух боков, крепко, по-настоящему.
— Ты чего молчишь? — Лучия заглянула в лицо. — Ты где была три дня? Мы звонили, ты не брала...
— Бледная как смерть, — Джулия потрогала мой лоб. — Температуры вроде нет...
Я молчала и они переглянулись.
— Ладно, — Лучия вздохнула. — Иди умойся. Мы там халат приготовили, новый. И брюки.
— Спасибо, — выдохнула я. Голос чужой, хриплый.
Я пошла в комнату персонала.
Умылась холодной водой. Долго, сильно тёрла лицо, будто хотела стереть с него всё — слёзы, усталость, следы вчерашнего. Смотрела в зеркало.
Глаза красные, опухшие. Синяки под ними — как у панды. Скула всё ещё жёлтая после удара Ринальди.
— Красота, — прошептала я своему отражению. — Загляденье.
Переоделась. Халат новый, накрахмаленный, пахнет стиркой. Брюки чистые. Надела — как броню.
Вышла в комнату, рухнула на диван.
Каспер тихо зашёл следом. Огляделся, принюхался.
Потом юркнул под стол, в самый угол, где его не видно. Лёг, положил голову на лапы. Смотрел на меня.
Умный пёс. Понимает, что нельзя, но рядом быть надо.
Я закрыла глаза.
— Ань, — Лучия присела рядом. — Ты как вообще? Скажи честно.
— Хреново, — ответила я честно.
— Из-за того, что в подвале?
Я открыла глаза.
— Он там?
— Да. Сидит в карцере. Руки перевязали, кормят через окошко. Никого не пускают, кроме охраны. — Лучия помолчала. — Спрашивал о тебе.
Я вздрогнула.
— Что спрашивал?
— Где она, жива ли, не трогал ли её кто ещё. — Лучия покачала головой. — Ань, он там стены крушит. Буквально. Головой бился, говорят. Пока не сказали, что ты жива и в порядке — не успокоился.
Я молчала.
— Он тебя правда... — Джулия замялась. — Ну, это... любит? По-своему?
— Не знаю, — ответила я. — Я уже ничего не знаю.
В комнате стало тихо. Только холодильник гудел.
И вдруг — далёкий, приглушённый стенами звук.
Крик.
Мужской. Злой. Безумный.Из подвала.
Я замерла.
— Это он, — прошептала Джулия.
Я смотрела в стену, за которой — этажи, подвал, бетон, решётки.— Аннабель! — донеслось глухо. — Аннабель, ты здесь?! Я чувствую тебя!
Лучия и Джулия уставились на меня.
— Он не мог знать, что ты пришла, — медленно сказала Лучия. — Ты только вошла.
Я молчала.
Потому что не знала, что ответить..Потому что сама не понимала, как он чувствует.
— Пойду... посмотрю... успокою... надо... он кричит... пойду...
— Ань, ты чего? — Лучия схватила за руку. — Ты в своём уме? Туда нельзя, там карцер, там охрана...
— Пусти. — Я высвободилась. Встала. Ноги ватные, но идут. — Пусти, Луч. Я быстро.
— Аннабель!
Но я уже вышла.
Коридор. Лестница вниз. Ещё коридор. Металлическая дверь с табличкой
"КАРЦЕР. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН".
Охранник — молодой, сонный, с бумажным стаканчиком кофе — поднял голову.
— Медсестра Волато, — сказала я. Голос чужой, ровный. — К пациенту из седьмой. Разрешение Риццо.
— Не было указаний...
— Позвони ему, если хочешь. Но он будет очень недоволен, если пациент разнесёт карцер, потому что мне не дали войти.
Охранник помялся. Посмотрел на дверь, за которой всё ещё слышались глухие удары. Вздохнул.
— Пять минут. Не больше.
Щелчок замка.
Дверь открылась.
Коридор карцера — узкий, бетонный, пахнет сыростью и страхом. Лампы мигают. В конце — решётка, а за ней...
Он вышел сам.
Я не поняла, как он открыл дверь — может, охрана выпустила, может, просто выбил. Он стоял в коридоре, тяжёло дыша, и смотрел на меня.
Взгляд.
Господи, этот взгляд.
Голодный. Безумный. Изучающий — каждую чёрточку, каждую царапину, каждый синяк. Он сканировал меня с головы до ног, и я видела, как меняется его лицо.
Сначала — облегчение. Жива.
Потом — ярость. Синяки, ссадины, усталость.
Потом — что-то тёмное, тягучее, от чего внутри всё сжималось.
Он рванул ко мне.Я не успела ни отшатнуться, ни вздохнуть. Он прижал меня к себе — сильно, до хруста костей, зарываясь лицом в волосы, вдыхая, дрожа.
— Ты пришла, — выдохнул он мне в макушку. Голос хриплый, сломанный. — Ты живая... ты здесь... я чувствовал... я знал...
— Орион...
— Молчи. — Он сжал крепче. — Молчи, дай почувствовать. Дай понять, что ты настоящая. Что не сон. Я тут три дня без тебя — это ад, Аннабель. Хуже, чем всё, что было. Я стены грыз. Я думал, они тебя... думал, тот урод...
Он отстранился резко. Схватил моё лицо в ладони — руки в бинтах, сквозь марлю проступает кровь — и начал рассматривать.
— Что это? — пальцы коснулись скулы, жёлтой после удара. — Кто? Опять?
— Тренировка, — прошептала я. — Балет. Это не...
— Не врёшь? — Он вглядывался в глаза. — Смотри на меня. Не отводи взгляд. Ты моя. Если кто тронет — я убью. Ты знаешь.
— Знаю.
— Знаешь? — Он усмехнулся горько. — Ничего ты не знаешь. Ты не знаешь, как я тут сидел и представлял, что тебя бьют. Что ты плачешь. Что ты зовёшь меня, а меня нет. — Голос сорвался. — Я чуть не сошёл с ума. Ещё больше.
— Ты и так... — начала я.
— Да. — Он кивнул. — И так. Но без тебя — это просто смерть. Понимаешь? Пустота. Тишина. Ничего.
Пальцы гладили мои скулы, лоб, губы. Осторожно, будто я стеклянная.
— Красивая, — прошептал он. — Даже с синяками. Даже с красными глазами. Самая красивая в этом гребаном мире.
— Я плакала, — сказала я почему-то. — У фонтана. Не знаю почему.
— Знаю. — Он кивнул. — Я чувствовал. Здесь, — он прижал мою руку к своей груди, — сердце останавливалось. Я знал, что тебе плохо. И не мог ничего сделать. Не мог быть рядом.
— Орион...
— Я всё сделаю, — перебил он. — Всё, что скажешь. Убью, спасу, украду. Только не уходи. Не исчезай. Не оставляй меня одного с этой темнотой.
Я смотрела в его глаза. Карие, безумные, с красными прожилками от трёх дней без сна. И видела там себя.
Только себя.
— Я здесь, — прошептала я. — Я пришла.
— Пришла. — Он выдохнул, будто эти слова его спасли. Прижался лбом к моему лбу. — Моя птичка. Моя маленькая безумная птичка.
— Я не безумная.
— Безумная. — Он улыбнулся, и в улыбке была нежность. — Если пришла к такому монстру, значит, безумная. Такая же, как я.
Я молчала.Потому что..кажется он был прав.
Я выдохнула. Воздух вышел из лёгких со свистом, будто я не дышала все эти три дня.
Орион всё ещё держал моё лицо в ладонях — руки тёплые, даже горячие, несмотря на холод подвала, и через бинты чувствовалось, как дрожат его пальцы.
— Трясёшься, — сказала я тихо.
— Это не я трясусь. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Это мои демоны пляшут от радости, что ты вернулась. Они тут без тебя с ума сходили. Стены грызли. Вены рвали.
Он отстранился на миллиметр, чтобы лучше видеть. И начал изучать.Медленно. Пугающе медленно.
Пальцы прошлись по линии волос — там, где начинался пучок. Потом по вискам, по скулам, по челюсти. Осторожно, почти невесомо, но от каждого прикосновения по коже бежали мурашки.
— Синяки, — выдохнул он, останавливаясь на жёлтом пятне под скулой. — Были свежие. Теперь старые. Значит, это не сегодня. Когда?
— Позавчера. Тот мужик в тринадцатой...
— Я знаю. — Глаза потемнели. — Я с ним поговорил.
Я вздрогнула. Он говорил спокойно, будто о погоде. Но за этим спокойствием чувствовалась бездна.
— Орион...
— Тсс. — Палец прижался к моим губам. — Не мешай. Я не закончил.
Он продолжил осмотр. Спустился ниже — к шее. Провёл пальцами по ключицам, нажимая сильнее.
— Здесь ничего. Хорошо.
Потом резко дёрнул ворот халата, обнажая плечо.
— Орион!
— Молчи.
Я замерла. Он смотрел на моё плечо, на спину — туда, куда халат сполз сам. И я знала, что он видит. Синяки. От ремня. Длинные, багровые полосы, которые к утру стали ещё ярче.
Тишина повисла тяжёлая, как бетонная плита.
— Это что? — Голос изменился. Стал низким, очень низким — таким я слышала только однажды, когда он говорил про Ринальди.
— Ничего.
— Аннабель. — Он развернул меня резко, заставляя стоять спиной к тусклому свету. — Это. Что. Такое.
Я молчала.
Он смотрел на мою спину. Я чувствовала взгляд — жёг кожу сильнее любых ударов.
— Кто. — Одно слово, выдавленное сквозь зубы. — Кто посмел?
— Орион, не надо...
— КТО?
— Отец.
Я сказала и зажмурилась. Сейчас что-то будет. Сейчас он сорвётся, побежит, убьёт — как того.
Тишина..Я открыла глаза.
Он стоял неподвижно. Смотрел на меня. Глаза — чёрные, бездонные, без единого проблеска света. И в этой черноте что-то рождалось. Что-то страшное.
— Отец, — повторил он. Попробовал слово на вкус, будто яд. — Твой отец.
— Да.
— Бьёт.
— Да.
— Ремнём.
— Да.
— За что?
— За то, что я... — голос сорвался. — За то, что толстая. За то, что пропустила тренировки. За то, что живу.
Он слушал. Кивал. На лице не отражалось ничего — абсолютная пустота. И это было страшнее любых криков.
Потом он улыбнулся.
Медленно, жутко. Губы растянулись, обнажая зубы — те самые, которыми он впивался в меня, которыми рвал Ринальди.
— Знаешь, что я сделаю с твоим отцом? — спросил он ласково.
— Нет. И не хочу знать.
— А я расскажу. — Он приблизился вплотную. Шёпот в ухо, горячий, липкий. — Я приду к нему ночью. Когда он спит. Сяду на край кровати и буду смотреть. Долго. Час. Два. Пока он не проснётся от этого взгляда.
Я дрожала. Всем телом.
— А когда проснётся — я улыбнусь. Вот так. — Он показал улыбку. — И скажу: "Здравствуйте, папа. Я пришёл за вами".
— Орион...
— Потом я возьму его руки. Те самые, которыми он тебя бил. И буду ломать пальцы. Медленно. По одному. Хруст, знаешь, очень приятный звук. Особенно когда знаешь, что это за тебя.
— Прекрати.
— Зачем? — Он искренне удивился. — Это справедливо. Он трогал моё — я трогаю его. Зуб за зуб, птичка. Рука за руку. Синяк за синяк.
Он вдруг схватил меня за подбородок, заставляя смотреть в глаза.
— Ты моя вещь, Аннабель. Понимаешь? Моя. С того дня, как я тебя увидел. С той секунды, как ты вошла в этот ад в белом халате. Я не делюсь. Никогда. Ни с кем.
— Я не вещь, — выдохнула я.
— Вещь. — Он кивнул. — Самая ценная. Единственная. Такая, за которую убивают. Такую, за которую умирают. Ты думаешь, я псих? Да. Я псих. Но ты моя причина. Моя мания. Моя смерть и воскресение.
Пальцы сжались сильнее — почти больно.
— Если твой отец тронет тебя ещё раз — я сотру его. Не убью — сотру. Так, что имени не останется. Ни в документах, ни в памяти, ни в этой грёбаной вселенной.
— Он исчезнет. А ты будешь смотреть на пустое место и знать — это я сделал для тебя.
— Я не просила.
— А я не спрашиваю. — Он усмехнулся. — Я просто делаю. Потому что ты — это я. Моё сердце, которое бьётся снаружи. Моя кровь, которая течёт отдельно. Если тебе больно — мне больно. Если ты плачешь — я убиваю. Простая арифметика.
Он отпустил подбородок. Провёл пальцами по губам — едва касаясь, но от этого прикосновения внутри всё переворачивалось.
— Знаешь, о чём я думал здесь, в этом бетонном мешке? — спросил он тихо. — Я думал о твоём запахе. О том, как пахнут твои волосы после душа. О том, как ты морщишь нос, когда злишься. О том, какой звук издаёшь, когда я кусаю тебя вот здесь...
Он ткнул пальцем в шею, в то место под ухом, где кожа самая тонкая.
— ...и здесь. — Палец переместился на живот, прямо на шрам от его укуса. — Ты стонешь, Аннабель. Тихо, почти беззвучно. Но я слышу. Я всегда слышу.
— Замолчи.
— Зачем? — Он наклонил голову. — Правда режет? Должна резать. Ты должна чувствовать каждое моё слово, как нож. Потому что я чувствую каждую твою слезу, как рану.
Он взял мою руку и прижал к своей груди.
— Чувствуешь? — Сердце колотилось как бешеное, неровно, с перебоями. — Это стучит не орган. Это стучишь ты. Каждую секунду. Каждую минуту. Даже когда тебя нет. Ты внутри меня, Аннабель. Вросла в рёбра, в лёгкие, в мозг. И если тебя вырвать — я умру.
— Орион...
— Поэтому берегись. — Он улыбнулся. — Теперь ты отвечаешь за мою жизнь. Если с тобой что-то случится — я просто перестану существовать.
— Остановлюсь. Сердце — раз — и всё. Так что думай, прежде чем рисковать. Рискуя собой — ты убиваешь меня.
Я смотрела в его безумные глаза и не могла отвести взгляд.
Потому что он не врал. Ни одной секунды. Он правда так думал. Правда так чувствовал.
— Иди сюда, — вдруг сказал он и притянул меня к себе.
Обнял. Крепко, до хруста. Зарылся лицом в волосы, вдохнул глубоко, будто надышаться хотел впрок.
— Три дня, — прошептал он в макушку. — Три дня без тебя — это вечность. Я тут разучился дышать. Забыл, как жить. Сидел и смотрел на дверь. Ждал. Знал, что придёшь. Знал — и всё равно сходил с ума от каждой минуты.
— Я не могла раньше.
— Да. — Он погладил по спине, наткнулся на синяки — и замер. Рука задрожала. — Знаю, птичка. Просто... когда ты не рядом — мир становится чёрно-белым. Серая жижа. Без вкуса, без запаха, без смысла. А когда ты входишь — всё взрывается красками. Даже этот вонючий подвал кажется раем.
— Ты болен, — прошептала я.
— Да. — Он кивнул. — Тобой. Самой страшной болезнью на свете. И лекарства нет. Только ты. Всегда только ты.
Он отстранился. Посмотрел в глаза. Провёл большим пальцем по моей нижней губе.
— Красивая, — сказал он тихо. — Даже когда плачешь. Особенно когда плачешь. Знаешь, что я хочу сделать?
— Что?
— Хочу выпить твои слёзы. Каждую. Чтобы они стали моими. Чтобы твоя боль оставалась во мне, а ты была чистая.
Я молчала.
Он наклонился и поцеловал мои мокрые щёки — легко, едва касаясь. Собрал губами влагу. Выдохнул.
— Солёная, — сказал он. — Как море. Как та река, где...
Он осёкся.
Я замерла.
— Какая река? — спросила я.
Он смотрел на меня долго-долго. Потом покачал головой.
— Не сейчас. Потом. Когда-нибудь. Когда ты будешь готова узнать, как долго я тебя искал.
— Что значит — искал?
— Это значит, — он взял моё лицо в ладони снова, — что наша встреча в этом бедламе — не случайность. Я пришёл сюда не лечиться. Я пришёл за тобой.
Я отшатнулась.
— Что?
— Тихо, тихо. — Он притянул обратно. — Не бойся. Я не кусаюсь. Ну, почти. — Улыбнулся. — Просто знай: ты не одна в этом безумии. Мы в нём вдвоём. И это единственное, что имеет значение.
Я смотрела на него и чувствовала, как мир рушится. Или строится заново. Я не понимала уже.
— Мне пора, — выдохнула я.
— Знаю. — Он кивнул. — Иди. Работай. Лечи других психов. Но помни: вечером ты вернёшься. Ко мне.
— Если отпустят.
— Отпустят. — Он улыбнулся той самой жуткой улыбкой. — Я позабочусь.
Я отступила на шаг. Ещё один.
Он стоял и смотрел. Тёмный силуэт на фоне тусклого света. Безумный. Опасный.Красивый..
— Орион...
— Иди, птичка. — Он махнул рукой. — Лети. Я подожду. Я всегда жду.
Я пошла к двери.
Спиной чувствовала взгляд — жёг, пронизывал, приковывал.
На выходе обернулась.
Он стоял на том же месте. Смотрел.
И улыбался. Я вышла из подвала и прислонилась спиной к холодной металлической двери.
Выдохнула. Потом ещё раз. Воздух не хотел заходить в лёгкие — застревал где-то в горле комком из его слов, его взглядов, его безумия.
— Дичь, — прошептала я вслух. — Полная дичь.
Покачала головой. Волосы выбились из пучка, падали на лицо — я убрала их дрожащей рукой.
Что со мной? Я привязана к этому ублюдку? К психопату, который съел человека? К монстру, который говорит про выпитые слёзы и сломанные пальцы?
Нет. Нет, блять. Я адекватная. У меня всё нормально. Просто работа такая — общаться с больными. Просто он... просто...
Я зажмурилась. Открыла глаза.
— Отец найдёт мне парня, — сказала я себе твёрдо. — Когда я стану идеалом. Когда похудею. Когда закончу универ. Когда буду танцевать как надо. Нормальный парень. Из хорошей семьи. Который не будет кусаться и говорить про реку.
Я оттолкнулась от двери и пошла по коридору.
***
Палата двенадцать. Мужик с биполяркой — сегодня в депрессии. Лежит лицом к стене, не двигается.
Я проверила капельницу, сменила пакет. Он даже не повернулся.
— Синьор Бьянки, как вы?
— Уйди.
— Лекарства оставлю на тумбочке. Выпьете позже.
Молчание. Я вздохнула и вышла.
Палата восемь. Бабка с деменцией, та самая, которая конфету давала. Сегодня она меня узнала — или сделала вид.
— Куколка пришла! — заулыбалась беззубым ртом. — А я тебя ждала. Смотри, что есть.
Она протянула мятую карамельку в обёртке.
— Спасибо, бабушка Марта.
— Кушай, худая ты. — Она погладила меня по руке. — А за тобой вчера приходили.
Я замерла.
— Кто приходил?
— Чёрный. Высокий. Глаза страшные. — Она понизила голос до шёпота. — Спрашивал, где ты. Я сказала — не знаю. Он ушёл.
— Когда?
— Вчера. Ночью. Я не сплю по ночам, куколка. Всё вижу.
Я сглотнула. Орион сидел в карцере. Не мог выйти. Кто тогда?
— Спасибо, бабушка Марта. — Я улыбнулась через силу. — Я пойду.
— Иди, иди. Храни тебя Мадонна.
Палата шесть. Парень с шизофренией — тихий сегодня. Сидит рисует. Я заглянула через плечо — чёрные каракули, похожие на птиц.
— Красиво, — сказала я.
— Это вороны, — ответил он не оборачиваясь. — Они следят.
— За кем?
— За тобой. — Он поднял голову и посмотрел мутными глазами. — Ты не видишь? Они везде. На окнах. На крыше. Внутри.
— Внутри?
— Внутри тебя. — Он ткнул карандашом мне в грудь. — Там уже сидит одна. Скоро будут ещё.
Я отшатнулась.
— Лекарства на тумбочке, — сказала быстро. — Выпейте.
Вышла.
Палата четыре. Дед, который считает себя Наполеоном. Сегодня он был Бонапартом в изгнании — сидел на кровати, накрывшись простынёй как плащом, и смотрел в окно.
— Мадам, — кивнул он важно. — Как продвигается кампания?
— Отлично, сир. — Я подыграла, потому что так проще. — Войска ждут приказа.
— Хорошо, хорошо. — Он погладил воображаемые усы. — Передайте маршалу Нею — пусть готовится.
— Обязательно. Вот ваши витамины, сир. Для боевого духа.
Он принял таблетки с королевским достоинством. Я вышла.
Палата два. Молодой парень, тот самый с депрессией. Красивое лицо, бледное, осунувшееся.
— Здравствуйте, — сказал он тихо. — Вы новая?
— Медсестра Аннабель. — Я подошла. — Как вы сегодня?
— Всё так же. — Он пожал плечами. — Серо.
— Лекарства пьёте?
— Пью. Не помогает.
Я смотрела на него и думала — вот такой мог бы быть мой парень, если бы я была нормальной. Обычный. Грустный. Не опасный.
— Поможет, — сказала я. — Со временем.
— Вы верите?
— Я верю в таблетки, — усмехнулась я. — И в работу. Это помогает отвлекаться.
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
— У вас глаза красивые, — сказал вдруг. — Синие, как небо.
Я вздрогнула. Слова как под копирку — Орион говорил почти так же. Только у того глаза были карие и безумные, а эти — серые и уставшие.
— Спасибо. — Я отошла к двери. — Выздоравливайте.
***
Я вплыла в комнату персонала и рухнула на диван. Каспер высунул голову из-под стола, ткнулся носом в колени — проверить, жива ли.
— Живая, Кас, — погладила я его. — Живая.
Лучия и Джулия где-то бегали по вызовам. В комнате тихо.
Я взяла стопку историй болезни — надо заполнить, описать состояние, назначения.
Раскрыла первую. Палата один — шизофрения, ремиссия. Состояние стабильное. Назначения: галоперидол, 5 мг.
Вторая. Палата два — Состояние: апатия, суицидальные мысли. Назначения: антидепрессанты, наблюдение.
Третья. Палата три — биполярка, маниакальная фаза. Состояние: возбуждён, агрессия. Назначения: литий, седативные.
Я писала, заполняла, отмечала. Рука двигалась автоматически, глаза бегали по строчкам, но мысли были не здесь.
"Ты моя вещь."
Четвёртая. Палата четыре — дед Наполеон. Состояние: стабильно, бред величия. Назначения: терапия.
"Я хочу выпить твои слёзы."
Пятая. Палата пять — бабушка Марта. Состояние: деменция, контактна. Назначения: поддерживающая терапия.
"Я пришёл сюда не лечиться. Я пришёл за тобой."
Шестая. Палата шесть — парень с воронами. Состояние: галлюцинации, замкнут. Назначения: антипсихотики.
"Внутри тебя уже сидит одна. Скоро будут ещё."
Я отложила ручку. Потерла виски.
Сердце вдруг ёкнуло. Странно, не больно — просто толчок, будто кто-то внутри напомнил о себе. Потом ещё раз. И ещё.
Я прижала руку к груди.
— Чего ты? — прошептала я. — Не вовремя.
Сердце стучало неровно, с перебоями. Не больно — неприятно. Как будто там, внутри, что-то сжималось и разжималось не по графику.
Я откинулась на диван, закрыла глаза. Глубокий вдох. Выдох. Ещё.
— Это просто нервы, — сказала я себе. — Просто день долбанный. Просто не выспалась. Просто он.
Сердце немного успокоилось. Не совсем — ровно стучать не хотело, но хотя бы перестало ёкать.
— Не больное у меня сердце, — прошептала я. — Здоровое. Просто бывает так. Иногда.
Каспер положил голову мне на колени. Тяжёлая, тёплая. Я гладила его по белой шерсти и смотрела в потолок.
Скоро вечер. Скоро снова туда. Вниз. К нему.
— Что со мной, Кас? — спросила я тихо. — Почему я хочу туда? Почему я не боюсь? Должна бояться. А я...
Каспер вздохнул. В собачьем вздохе было всё — и понимание, и осуждение, и любовь.
Я закрыла глаза.
Пятнадцать минут тишины. Потом снова бежать. Снова работать. Снова жить эту долбаную жизнь.
А вечером — снова в подвал.
К нему. Дверь распахнулась так резко, что я подпрыгнула на диване.
— Ань!
Лучия влетела в комнату, бледная, глаза дикие. Дышала тяжело, будто бежала марафон.
— Что? — я вскочила. — Что случилось?
— Тот... из шестой... — она запнулась, сглатывая. — Мужчина. Который ворон рисовал.
— Что с ним?
— Мёртв, Аня.
Я замерла.
Секунда. Две. Три. Слова не складывались в смысл.
— В смысле — мёртв? — мой голос прозвучал чужим, тонким. — Я была у него семь минут назад. Он сидел, рисовал. Говорил со мной.
Лучия смотрела так, будто я сказала что-то страшное.
— Семь минут назад он и умер, — выдохнула она. — По камерам. Сидел, рисовал, потом упал. Всё. Мгновенно.
Я побледнела.
Кровь отхлынула от лица так резко, что закружилась голова.
Я смотрела на Лучию и не видела её — видел вместо неё того парня. Его мутные глаза.
Его слова: "Внутри тебя уже сидит одна. Скоро будут ещё."
[если вам нравится книга,ставьте пожалуйста в дальнейшем звездочки,помогая продвигать.спасибо]
Подписывайтесь на мой телеграмм канал — @safaeliaraine,