Крах непорочности.Оковы тьмы

Сознание возвращалось кусками.

Сначала — звук. Гул ламп. Где-то далеко — плач, или крик, или просто ветер. Потом — запах. Хлорка, кофе, и ещё что-то сладкое — Джулиины духи.

Потом — боль. Голова раскалывалась так, будто по ней проехались грузовиком. И затылок саднил — видимо, приложилась знатно.

Я открыла глаза.

Надо мной склонились два лица. Рыжее и черноволосое. Джулия и Лучия смотрели на меня так, будто я воскресла из мёртвых.

— Очухалась, — выдохнула Джулия и перекрестилась. — Мадонна, спасибо.

— Ань, — Лучия взяла мою руку, сжала. — Ты как? Слышишь меня?

Я смотрела на них и не понимала.

Потолок — знакомый. Диван — тот самый, на котором я спала днём. Куртка Джулии до сих пор валялась в ногах.

— Как... — голос прозвучал хрипло, будто я неделю не говорила. — Как я тут?

Лучия и Джулия переглянулись.

— Ты не помнишь? — осторожно спросила Лучия.

Я попыталась сесть. Голова закружилась, пришлось опереться на локоть. В памяти были обрывки — белая пустота, чёрная дыра, детский смех...

— Помню, что упала, — сказала я. — Вроде. А дальше... нет.

— Ты не упала, — Джулия прикусила губу. — Тебя нашли в коридоре. Лежала без сознания у двери в седьмую. Мы думали... блин, Аня, мы думали, ты того... ну...

— Сколько я была в отключке?

— Несколько часов, — ответила Лучия. — Уже вечер. Семнадцатое сегодня.

Я моргнула.

Семнадцатое. Апрель. Я провалялась без сознания...

— Орион, — вдруг вырвалось у меня. — Он...

Лучия и Джулия снова переглянулись. Этот их взгляд я уже выучила — они так смотрят, когда не знают, как сказать правду.

— Что? — я похолодела. — Что с ним?

— Ань, — Лучия вздохнула. — Слушай. Только не пугайся.

— Я не пугаюсь. Говори.

— Он... — Джулия замялась, теребя рыжий локон. — Он как-то высвободился из цепей.

— Что?

— Мы не знаем как, — быстро добавила Лучия. — Может, заранее отвёртку спрятал, может, просто сломал — там запястья все в крови, кости видно было... Он, блин, руку себе разворотил, лишь бы вылезти.

Я смотрела на них, и внутри всё холодело.

— И что он сделал?

Пауза.

— Он пошёл в тринадцатую, — тихо сказала Лучия.

Я замерла.

— К Ринальди?

— Да.

— Зачем?

Лучия молчала. Смотрела в сторону.

— Луч, — мой голос дрогнул. — Зачем он пошёл к Ринальди?

Джулия вдруг резко встала, отошла к окну. Плечи её вздрагивали.

— Ань, — Лучия сжала мою руку так, что стало больно. — Ринальди мёртв.

Я моргнула.

— В смысле?

— В прямом. Он... — она сглотнула. — Орион убил его.

Тишина повисла в комнате тяжёлая, как бетонная плита.

— Как? — прошептала я.

Лучия посмотрела на меня. В её карих глазах было что-то, от чего мне захотелось закрыться одеялом с головой и никогда не вылезать.

— Он его съел, Аня.

Меня вырвало.

Прямо на пол, между диваном и тумбочкой. Желудок сжался в спазме, выталкивая наружу всё — корнетто, воду, желчь. Я кашляла, давилась, слёзы текли по щекам.

— Аня! — Джулия подскочила, придерживая мне голову. — Луч, воды дай!

Лучия метнулась к раковине. Загремел кран.

Я сидела, согнувшись в три погибели, и меня трясло. Крупной, противной дрожью, от которой зубы стучали.

Съел.

Он его съел.

Того мужика, который ударил меня. Который разбил мне нос и скулу.

Который орал про роботов и шприцы.

Орион высвободился из цепей, разодрав запястья в мясо, и пошёл в тринадцатую палату.

И съел человека.

— На, — Лучия сунула мне в руки стакан с водой. — Пей.

Я пила. Вода была холодная, почти ледяная — зубы ломило. Но меня всё равно трясло.

— Его забрали? — спросила я, отдышавшись. — Полиция? Санитары?

— Нет, — тихо ответила Лучия.

— В смысле — нет?

— Аня, — она присела передо мной на корточки, заглядывая в глаза. — Ты понимаешь, что это значит? Мы же говорили. Его не забирают. Его... ну, типа, изолировали. Перевели в подвал, в карцер. Но полицию вызывать... — она покачала головой. — Главный новый сказал — разберутся сами. Типа, несчастный случай.

— Несчастный случай? — я чуть не засмеялась. Истерика подкатывала к горлу.

— Он съел человека, Луч! Это несчастный случай?

— Тише, тише, — Джулия погладила меня по спине. — Мы знаем. Мы всё знаем. Но что мы можем сделать? Мы медсёстры, Аня. Нам платят за то, чтобы мы лечили, а не расследовали.

Я сидела и смотрела в одну точку.

В голове крутилось: он съел человека. Из-за меня. Потому что тот меня ударил. Он это сделал для меня.

Или для себя? Для своего безумия? Для своей одержимости, которой он называет любовью?

— Можно я... — голос сорвался. Я откашлялась. — Можно я побуду одна?

Лучия и Джулия переглянулись.

— Ань, может, не надо? — осторожно предложила Лучия. — Ты только что в себя пришла, у тебя шок...

— Пожалуйста.

Они помолчали.

— Ладно, — Джулия встала, подобрала свою куртку. — Мы в коридоре будем. Если что — кричи.

— И дверь не закрывай, — добавила Лучия. — Мы не далеко.

Они вышли.

Я осталась одна.

В комнате было тихо. Только холодильник гудел свою вечную песню, и где-то капала вода из крана.

Кап. Кап. Кап.

Я смотрела на лужу блевотины на полу, на стакан с водой в руках, на свои дрожащие пальцы.

Съел.

Человека.

Из-за меня.

— Боже, — прошептала я. — Что мне делать?

Ответа не было.

Только капала вода.

И в голове, где-то глубоко, зазвучал тихий детский голос:

— Ты теперь такая же, как он... Такая же... Такая же...

Я зажала уши ладонями, но голос не уходил. Он звучал внутри, в самой сердцевине, и от него не было спасения.

***

Три дня.

Три дня я просидела в своей комнате, глотая таблетки, которые выписала себе сама — успокоительное, снотворное, ещё какое-то дерьмо, лишь бы не думать.

Лишь бы не видеть перед глазами то, что мне нашептала Лучия.

Орион в подвале. Ринальди — в морге, хотя правильно — в том, что от него осталось.

Я пропустила тренировки. Три, блять, четыре? Я сбилась со счёта.

Телефон разрывался от сообщений — студия, мать, Лучия с Джулией. Я забила на всё. Просто лежала и смотрела в потолок.

Каспер лежал рядом. Тёплый, белый, с розовым носом. Он не отходил от меня все три дня. Чуял, наверное, что с хозяйкой что-то не так.

***

Я сидела на кухне, пила чай, который не чувствовала на вкус.

В халате, непричёсанная, с синяками под глазами размером с Неаполь.

Дверь хлопнула.

Я вздрогнула так, что чашка подпрыгнула на столе.

— Аннабель.

Голос отца.

Он вошёл на кухню. В руке — ремень. Кожаный, старый, тот самый, который он всегда использовал. Лицо — каменное. Глаза — злые.

Я замерла. Всё внутри превратилось в лёд.— Папа...

— Молчать.

Он подошёл. Я даже не успела встать. Схватил за волосы — больно, вырывая с корнем, дёрнул вверх, заставляя подняться.

— Три дня, — голос низкий, страшный. — Три дня ты не брала трубку. Студия звонит — ты пропускаешь. Мать рыдает. А ты тут сидишь, как королева?

— Папа, пожалуйста...

— Жрать меньше надо! — рявкнул он, и ремень свистнул в воздухе.

Удар.

По ногам. По задней поверхности бедра. Острая, жгучая боль, от которой подкосились колени.

— Толстая бездарность! — ещё удар. — Я из тебя балерину делал! Деньги вкладывал! А ты?

— Папа, не надо!

— Жирная свинья! — ремень опускался снова и снова. Я упала на пол, закрывая голову руками. — Смотреть на тебя противно! Разожралась как...

Я кричала. Не помню, что именно. Просто кричала. Всхлипывала, захлёбывалась слезами, молила остановиться.

Он не останавливался.

Каспер.

Я услышала его раньше, чем увидела. Рык — низкий, злой, не тот, которым он встречал гостей. Боевой рык.

— Кас, нет! — заорала я, но поздно.

Белая молния метнулась из коридора. Доберман вцепился отцу в ногу — прямо в икру, зубами, с хрустом.

Отец заорал. Выронил ремень.

Отшатнулся, пытаясь отпихнуть собаку, но Каспер висел мёртвой хваткой.

— Убери эту тварь! — заорал отец.

— Каспер, фу! Фу, мальчик!

Каспер отпустил. Отступил, но не ушёл — встал надо мной, оскалив окровавленную пасть. Рычал, глядя на отца.

Отец смотрел на свою ногу. Штанина прокущена, кровь течёт.

Потом на меня. Потом на Каспера.

— Ты ещё за это ответишь, — выплюнул он. — И собаку эту прибью.

И ушёл.Дверь хлопнула.

Я сидела на полу, вся дрожа, в слезах, в соплях, в крови — кажется, у меня тоже текла кровь, но я не чувствовала.

Каспер лизнул меня в щеку. Тёплый шершавый язык.

— Кас... — прошептала я и разрыдалась, уткнувшись в его белую шею.

Он лизал мои слёзы и тихо скулил, будто извинялся, что не смог раньше.

А в голове билась одна мысль: Орион.

Орион, который убил за удар по лицу. Орион, который сидит сейчас в подвале с разодранными запястьями. Орион, который называет меня своей птичкой.

Я безумна? Или это мир вокруг меня сошёл с ума?

Я сидела на полу,прижимая Каспера к себе, и смотрела в одну точку.

Тело горело огнём — там, куда прилетал ремень.

Ноги, спина, бёдра — всё пульсировало болью.

Каспер лизнул меня в ухо.

— Надо встать, Кас, — прошептала я. — Надо.

Я кое-как поднялась. Ноги дрожали так, что пришлось ухватиться за стену.

Каспер шёл рядом, тыкался носом в колени — будто поддерживал.

Коридор. Лестница. Моя комната.

Я вошла и рухнула на пол. Прямо у порога. Лежала, глядя в потолок, и думала, что сейчас просто умру. Растворюсь. Исчезну.

Каспер ткнулся мокрым носом в щеку. Заскулил.

— Да, да... — я погладила его по голове. — Встаю.

Второй раз подняться было тяжелее.

Ноги не слушались, перед глазами плыло. Но я доползла до ванной.

Включила воду. Горячую, почти кипяток. Стянула халат и уставилась на себя в зеркало.

На меня смотрела чужая девушка. Бледная, с дикими глазами, с синяками под глазами и на теле — свежие, красные, от ремня.

На ногах вздувались полосы — завтра будут синие, послезавтра чёрные.

Я перевела взгляд ниже.

Живот.

Мягкий, круглый. Тот самый, за который отец называл свиньёй. Тот самый, который мать вечно советовала "подтянуть".

Тот самый, который Орион... кусал. Целовал. Гладил.

Я тронула его пальцами. Кожа была тёплой, живой.

Под пальцами — шрам от его укуса, уже заживающий, розовый.

И вдруг в голове что-то щёлкнуло.

Нож.

Я не помню, как взяла его. Просто вдруг он оказался в руке — маленький кухонный нож, остро заточенный. Холодная рукоятка, холодное лезвие.

Я смотрела на своё отражение. На живот. На нож.

— А если... — прошептала я.

Каспер залаял.

Громко, резко, отчаянно. Он бросился ко мне, вцепился зубами в край халата и дёрнул.

Нож выпал из ослабевших пальцев, звякнул о кафель.

Я смотрела на него, на Каспера, на свои пустые руки.

И выдохнула.

— Дура, — сказала я себе. — Дура конченая.

Каспер лизнул ногу. Сел рядом, глядя преданными глазами.

Я подняла нож. Положила на раковину. Подальше.

Выключила воду. Вытерлась. Надела халат.

В комнате я рухнула на кровать. Каспер запрыгнул следом, улёгся рядом, положил голову мне на живот — прямо на то место, куда я хотела...

Я обняла его. Зарылась лицом в белую шерсть.

Телефон пиликнул.

Я потянулась, взяла.

Доктор Риццо: Отдых закончен. Завтра смена. 7:00 — 3:00 ночи. Не опаздывать.

Я выдохнула. Работа. Хорошо. Работа отвлекает.

Второе сообщение.

Отец: Тренировка в 4 утра. Опоздаешь — пожалеешь.

Я закрыла глаза.

4 утра тренировка. 7 утра смена. До 3 ночи.

— Я не выживу, — прошептала я Касперу. — Я просто не выживу.

Оон лизнул руку.

Я прижалась к нему крепче.— Спасибо, что ты есть, — сказала я. — Спасибо, что спас. — Каспер вздохнул. Огромный, белый, тёплый.

Я закрыла глаза.

Сон пришёл сразу. Без снов, без голосов, без галлюцинаций.

Просто темнота.Тепло.И запах собаки.

на часах четыре утра.. — Аннабель!
Голос отца пробил сон, как нож. Я подскочила на кровати, сердце колотилось где-то в горле.

Каспер рядом зарычал — низко, предупреждающе.

— Вставай, мразь ленивая! Через двадцать минут чтобы была готова! Опоздаешь — шкуру спущу!

Я уже не спала. Вскочила, замоталась в халат.

Ноги болели — вчерашние удары напоминали о себе при каждом движении.

Каспер спрыгнул с кровати, пошёл за мной, не отставая ни на шаг.

— Всё хорошо, Кас, — прошептала я, погладив его по голове. — Охраняй.

В ванной я врубила холодную воду — чтобы быстрее проснуться, чтобы отбить запах паники.

Зубы чистила механически, глядя в одну точку. Потом волосы — стянула в тугой пучок, прилизанный, никаких выбившихся прядей.

Миссис Лоран не любит "распущенность".

Из ванной — в комнату. Сумка розовая, балетная, стоит у стены. Я открыла её и начала пересчитывать.

Пуанты. Две пары. Одни рабочие, одни запасные. Раз, два. Лежат правильно.

Купальник. Один чёрный, запасной белый. Раз, два.

Колготки. Телесные. Две пары. Одна порвётся — сразу менять. Раз, два.

Гетры. Тёплые, шерстяные. Одни.

Бинты для ног. Пять штук. Не хватает одной. Я порылась в сумке — нет. Метнулась к комоду, схватила одну, положила. Теперь шесть. Можно.

Юбка для разогрева. Есть.

Пластырь. Обезбол. Резинка для волос запасная.

Я пересчитала всё снова. Пуанты — раз, два. Купальник — раз, два. Колготки...

— Хватит, — сказала я себе вслух. — Всё есть. Иди.

Каспер ждал у двери. Я натянула леггинсы, сверху спортивные штаны, толстовку — быстро, лишь бы закрыть тело. Куртку брать нельзя. Отец сказал — наказание.

— Пиздец, — выдохнула я, выходя.

Темно. Холодно. Апрель в Неаполе — это не весна, это обман.

Ветер пробирал до костей, залезал под толстовку, щипал кожу. Я скрестила руки на груди, вжала голову в плечи.

Каспер шёл рядом. Белое пятно в темноте — его почти видно. Хорошо, хоть собаку не запретил брать.

Шаги по пустынной улице отдавались эхом. Ни души.

Только где-то далеко сигналила машина, и орали коты.

— Холодно, Кас, — сказала я. Он ткнулся носом в руку.

И вдруг — звук.

Шорох. За спиной.

Я резко обернулась. Никого. Только темнота и мусорный бак.

— Показалось...

Чёрная ворона вылетела из ниоткуда — прямо перед лицом.

Крылья хлопнули, каркнула противно, взмыла вверх и села на фонарь.

— Твою мать! — я отшатнулась.

Каспер залаял. Громко, зло.

— Кас, тихо! — дёрнула я его за ошейник. — Тихо, мальчик, это просто птица.

Ворона сидела на фонаре и смотрела на меня чёрным глазом. И в этом взгляде было что-то... знакомое.

— Пошли, — я дёрнулась дальше. Быстрее. Почти бегом.

Каспер рядом.

Голос знакомый почудился? Или правда был? Я не знала. И не хотела знать

[если вам нравится книга,ставьте пожалуйста в дальнейшем звездочки,помогая продвигать.спасибо💘]

Подписывайтесь на мой телеграмм канал — @safaeliaraine,