Крах непорочности.Оковы тьмы

Утром я зашла в кабинет главного врача.
Новый главный — какой-то толстый дядька из Милана, которого прислали после смерти Ворт — даже не поднял голову, когда я зашла.

Ткнул пальцем в стопку бумаг на краю стола и пробурчал что-то про «истории болезней, обход, подписи, к обеду чтобы было».

Я забрала папки и вывалилась в коридор.

Истории. Кучи историй. Люди с их диагнозами, судьбами, таблетками и сроками лечения.

Я листала на ходу, делая пометки в своем блокноте — кого проведать сначала, кому уколы, кто просто так лежит, от жизни прячется.

Десятая палата — шизофрения, ремиссия.

Двенадцатая — биполярка, маниакальная фаза, осторожнее.

Третья — депрессия, суицидальные мысли, проверять личные вещи.

И та самая проклятая,седьмая.

Я остановилась у двери.

Орион. Диагноз: диссоциальное расстройство личности, бредовые идеи фиксации, агрессивные эпизоды.

И приписка мелким почерком:

«Рекомендовано индивидуальное размещение. Контакт с другими пациентами ограничить».

Индивидуальное. То есть один. То есть специально для него отдельная палата, чтобы ни с кем не пересекался.

Чтобы никого не... что? Не убил? Не заразил своим безумием?

Или чтобы его никто не трогал?

Я толкнула дверь.

Он спал.

Серьезно — спал. Развалился на койке, раскинув руки в цепях, голова на подушке, темные волосы разметались, ресницы черными полукружьями лежат на щеках.

Во сне он выглядел почти нормально. Почти безобидно.

Почти.

Я тихо прошла к столу — маленькому пластиковому столику у окна, где обычно оставляла карты и лекарства.

Положила стопку бумаг, начала раскладывать — чьи-то назначения, чьи-то анализы, чей-то график приема.

— Утро, — раздалось сзади.

Я вздрогнула. Обернулась.

Он сидел на кровати. Глаза открыты, смотрит на меня.

Спросонья голос хриплый, низкий — от этого звука мурашки по спине, хоть ты тресни.

— Утро, — подтвердила я. — Спи дальше. Я тихо.

— Не утро. — Он покачал головой, прищурился, глядя в окно.

— Солнце высоко. Обед скоро. Ты сказала — вечером придешь. А пришла днем.

— Обход, — коротко ответила я, раскладывая бумаги. — Работа у меня такая. Ходить и проверять.

Он встал. Цепи звякнули, но он уже привык к ним — двигался легко, будто так и надо.

Подошел к столу. Встал сзади, почти вплотную — я чувствовала его тепло спиной.

— Что это? — он ткнул пальцем в бумаги.

— Истории болезней. Назначения. Твоя в том числе. — Я не оборачивалась. — Иди ложись, я сама разберусь.

Но он не ушел.

Стоял за спиной и дышал. Медленно, глубоко — каждый вдох как поцелуй в затылок.

— Дай посмотрю, — вдруг сказал он и протянул руку к стопке.

— Нельзя. Это конфиденциально.

— Я неграмотный, — усмехнулся он. — Просто картинки посмотрю.

Я фыркнула, но не успела увернуться — он схватил верхнюю папку. Раскрыл. Пробежал глазами по тексту.

И замер.

Я обернулась.

Лицо у него изменилось. Глаза потемнели, скулы заострились, губы сжались в тонкую линию.

— Что такое? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Это кто? — он ткнул пальцем в имя на папке. — Лео Висконти. Двадцать восемь лет. Диагноз — депрессия. Поступил три дня назад.

— Он поднял на меня глаза. — Ты к нему пойдешь?

— На обход — да.

— Зачем?

— Затем, что он пациент. А я медсестра. — Я попыталась забрать папку, но он не отдал. — Орион, отдай.

— Лео, — повторил он, смакуя имя, как яд. — Красивое имя. Молодой. Двадцать восемь — ровесник мне. Интересно, он симпатичный? Брюнет? Блондин? Глаза какие?

— Я не рассматриваю пациентов, — отрезала я. — Я им таблетки даю и давление меряю.

— Врёшь.

— Чего?

— Врёшь, — повторил он спокойно, но в голосе появилась сталь. — Ты смотришь. Ты всегда смотришь. В глаза, в лица, в души. Ты добрая, моя птичка. Ты каждому улыбнешься, каждого пожалеешь.

— Он шагнул ко мне, папка хрустнула в его руке. — А этому Лео... этому красавчику с депрессией... ты будешь улыбаться особенно? Гладить по ручке? Говорить, что всё будет хорошо?

— Орион, ты бредишь.

— Я? — он усмехнулся, но усмешка вышла страшной. — Я брежу? А ты сейчас пойдешь к нему — и будешь смотреть на него. Тратить на него своё время. Свои глаза. Свою улыбку.

— Он схватил меня за плечо — не больно, но крепко. — Он будет видеть тебя. Дышать тобой. Думать о тебе ночью. А я буду сидеть здесь, в цепях, и представлять, как он на тебя смотрит.

— Ты ревнуешь, — сказала я. Это не вопрос был. Это констатация факта.

— Ревную? — он склонил голову набок, как собака, которая услышала незнакомый звук. — Нет, птичка. Ревнуют, когда боятся потерять то, что имеют. А я имею тебя. Ты моя. Ты всегда была моя, с той самой секунды, как я тебя увидел. Просто ты ещё не знаешь.

— Он приблизил лицо, заглядывая в глаза. — А этот Лео... он не имеет права на тебя даже смотреть.

— Он пациент, — повторила я, пытаясь вырваться. — Как и ты.

— Я не пациент, — усмехнулся Орион. — Я твой. А это большая разница.

Он отпустил меня так же внезапно, как схватил. Отошел к окну, встал спиной.

Цепи звякнули — он оперся руками о подоконник.

— Иди, — сказал он тихо. — Иди к своему Лео. Измерь ему давление. Послушай, как бьется его жалкое сердечко. Улыбнись. Скажи что-нибудь ласковое. А потом возвращайся.

— Зачем?

Он обернулся.

В глазах — темнота. Абсолютная, бездонная. И в этой темноте — я.

— Чтобы я мог стереть его запах с твоей кожи. Его взгляд с твоего лица. Его имя с твоих губ.

— Он улыбнулся — мягко, почти нежно. — Иди, птичка. Я подожду. Я всегда жду.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё холодеет.

Он не шутил. Он правда ждал. И правда собирался... что? Стереть? Как?

— Орион...

— Иди, — перебил он. — Чем быстрее уйдешь, тем быстрее вернешься. А время с этим... Лео... пусть будет коротким. Ради него самого.

Последние слова прозвучали как угроза.

Я схватила папку, которую он сжимал, — на этот раз он отдал без сопротивления. Сунула под мышку, поправила халат.

— Я на обход, — сказала я холодно. — Вечером зайду. С лекарствами.

— Буду ждать, — кивнул он. И добавил тихо, когда я уже открывала дверь: — Аннабель.

Я обернулась.

— Что?

— Ты пахнешь моим сном, — сказал он просто. — Когда ты рядом, даже цепи не болят.

Я вышла в коридор и прислонилась к стене.

Сердце колотилось как бешеное.

В руках — папка Лео. Двадцать восемь лет. Депрессия. Поступил три дня назад.

Красивое имя, да.

Я посмотрела на часы. До обеда ещё час.

Можно сходить в тринадцатую, потом в пятую, а потом...

А потом этот Лео.

И вечером — снова сюда.

— Господи, — прошептала я. — За что мне это?

Тишина не ответила. Только лампы гудели, и где-то далеко орал пациент, требуя вернуть ему его зубы, которые он, по его словам, оставил в прошлой жизни.

Я глубоко вздохнула и пошла по коридору.

Прочь от его палаты.

К другим.

Но спиной я чувствовала — сквозь стены, сквозь двери, сквозь цепи — его взгляд. Тяжелый, горячий, собственнический.

Я шла по коридору и считала шаги. Сто одиннадцать до тринадцатой палаты. Потом двадцать три до пятой. Потом... потом этот Лео.

Папка под мышкой грела кожу сквозь халат. Или это не папка грела, а то, что осталось от разговора в седьмой. Его слова. Его взгляд. Его обещание "стереть".

— Стряхнись, — сказала я себе вслух. — Работай.

Я открыла дверь и сразу поняла — день будет долгим.

Мужик лет пятидесяти, лысый, с дикой бородой, сидел на кровати и смотрел в стену.

Смотрел так, будто там показывали интереснейшее кино. Диагноз — параноидная шизофрения, обострение.

— Доброе утро, синьор, — я подошла к тумбочке, поставила лоток с лекарствами. — Как спалось?

Он медленно повернул голову. Глаза — мутные, как у вареной рыбы.

— Ты кто? — спросил он хрипло.

— Медсестра Аннабель. Я ваша новая...

— Врёшь! — заорал он вдруг так, что я подпрыгнула. — Ты оттуда! Ты с ними!

Он вскочил с кровати — резко, не по-старчески.

Я отшатнулась, но он уже был рядом. Схватил меня за халат, притянул к себе.

— Сними это! — он рвал пуговицы. — Сними кожу! Я знаю, ты под ней — робот! Они всех заменили! Вы следите за мной!

— Синьор Ринальди! — я уперлась руками ему в грудь, но он был сильным, сука, сильным, как бык.

— Отпустите! Я медсестра! Лекарства принесла!

— Лекарства! — он засмеялся, и смех был страшнее крика. — Это яд! Вы травите нас! Чтобы мозги забрать!

Он замахнулся. Я увидела кулак — огромный, тяжелый — и поняла, что не увернусь.

Удар пришелся в скулу.

В глазах вспыхнуло, я отлетела к стене, приложившись затылком.

На секунду потеряла ориентацию — белый свет, белая стена, белый халат, всё белое, белое, белое...

— Аннабель! — заорал кто-то.

Но это был не он. Это в голове.

Я действовала на автомате. Рука сама нащупала в кармане шприц — заранее набранный, с успокоительным, на всякий случай.

Я всегда так делала после того случая с тем мужиком, который чуть не задушил Джулию.

Ринальди нависал надо мной, занося руку для нового удара.

Я воткнула шприц ему в бедро. Сквозь больничные штаны, прямо в мышцу. Нажала поршень до упора.

Он замер.

Посмотрел на шприц, торчащий из ноги. Потом на меня.

В глазах — сначала удивление, потом мутное осознание, потом — пустота.

Колени подогнулись. Он осел на пол, как тряпичная кукла. Прямо передо мной.

Я сидела у стены, тяжело дыша. Из разбитой скулы текла кровь — я чувствовала её вкус на губах. Соленый, теплый, металлический.

— Блять, — выдохнула я.

Ринальди лежал на полу и мирно посапывал.

Спал. Хороший сон, крепкий. На полчаса, не меньше.

Я кое-как поднялась. Ноги дрожали. Голова кружилась. Я подошла к раковине, включила воду.

Из носа хлестало. Сильно, как из крана. Жидкая алая кровь заливала подбородок, капала на халат, на пол, в раковину.

Я зажимала нос пальцами, но она всё равно текла — сквозь пальцы, по рукам, рукавам.

— Сука... — шипела я сквозь зубы. — Сука, сука, сука...

Кровь не останавливалась. Я смотрела на красную воду в раковине, и вдруг...

Вода перестала быть водой.

Она стала кровью. Густой, темной, старой кровью.

Она текла из крана сплошным потоком, заполняя раковину, поднимаясь выше, к краям, переливаясь через...

Я отшатнулась.

Нет. Стой. Это не по-настоящему.

Я зажмурилась. Открыла.

Вода как вода. Прозрачная. Чистая.

Только моя кровь всё ещё текла по подбородку.

— Аннабель.

Голос. Тихий. Из угла.

Я обернулась.

В углу палаты, там, где не было никого, стояла девочка. Лет восьми. В мокром платье.

С длинными светлыми волосами, прилипшими к лицу. Она смотрела на меня пустыми глазами и улыбалась.

— Ты меня помнишь? — спросила девочка.

— Нет, — прошептала я.

— Я — это ты, — сказала девочка. — Ты меня утопила.

Я моргнула.

Угол был пуст.

Только старый стул и таз для мытья.

Я стояла, вцепившись в край раковины, и смотрела на свое отражение в зеркале. Бледная, как мел.

Нос всё ещё кровоточил, но уже слабее. Скула распухала на глазах — скоро будет синяк, хороший такой, на пол-лица.

Ринальди спал на полу. Храпел.

Я вытерла лицо бумажными полотенцами, засунула в нос скрученный жгутик, чтобы остановить кровь.

Халат... черт, халат был в красных пятнах. Опять.
— Отлично, — сказала я своему отражению. — Просто отлично.

Отражение молчало. Но за ним, в глубине зеркала, мелькнуло что-то белое.

Я резко обернулась.Никого.

Только Ринальди храпит.

***

Старушка в пятой оказалась милой. Деменция, но тихая. Она приняла таблетки, улыбнулась беззубым ртом и спросила, не я ли её внучка.

Я сказала, что да, я. Она погладила меня по руке и дала конфету — мятную, в обертке, засахарившуюся от старости.

— Кушай, куколка, — прошамкала она. — Худая ты. Не кормят тебя там?

— Кормят, бабушка Марта, — улыбнулась я, пряча конфету в карман. — Всё хорошо.

Она смотрела на меня добрыми, выцветшими глазами, и вдруг лицо её исказилось.

— А за тобой смерть пришла, — сказала она другим голосом — четким, звонким, молодым. — Черная. С глазами. Стоит за спиной.

Я замерла.

— Не оборачивайся, — сказала бабушка Марта. — Она уйдёт. Если не обернёшься.

Я не обернулась.

Стояла, глядя в её лицо, и чувствовала затылком чей-то взгляд.

— Ушла, — кивнула старушка и снова стала доброй бабушкой. — Конфетку-то съешь, куколка. Вкусная.

Я вышла из пятой палаты на ватных ногах.

***

Палата Лео.Здесь было тихо. Слишком тихо.

Молодой парень, лет двадцати пяти, сидел на кровати, сложив руки на коленях. Смотрел в одну точку. Депрессия, суицидальные мысли — значилось в карте.

— Лео? — позвала я, хотя это был не Лео. Лео — тот, из-за которого Орион бесился — Это просто парень. Просто очередной пациент.

Он не ответил.

— Я медсестра Аннабель, — я подошла ближе. — Принесла лекарства. Вам нужно выпить.

Он медленно поднял голову.

Глаза — пустые. Абсолютно пустые. Как у рыбы. Как у тех людей, которые уже решили, что пора, и ждут только момента.

— Зачем? — спросил он тихо.

— Чтобы вам стало лучше.

— Лучше не будет, — сказал он ровно. — Никому не будет лучше. Всё кончится. Скоро.

Он взял таблетки. Послушно положил в рот. Запил водой из стакана, который я подала.

— Спасибо, — сказал он. — Вы добрая.

И снова уставился в стену.

Я вышла, чувствуя, как на душе скребут кошки.

Я шла по коридору и вдруг поняла — я не помню, как прошла мимо седьмой палаты.

Не помню, смотрела ли на дверь. Не помню, думала ли о нём.

В голове было пусто и звонко.

Как в раковине, из которой текла кровь.

— Ань!

Я обернулась.

Лучия бежала по коридору, размахивая руками.

— Ты чего такая? — она подлетела, вглядываясь в моё лицо. — Где нос разбила? А скула! Твою мать, опять?

— Ринальди, — сказала я. — Пришлось уколоть.

— Блять, — Лучия схватилась за голову. — Я же говорила, его изолировать надо! А этот новый главный... — Она осеклась, глядя на меня. — Ань, ты как? Нормально? Бледная очень.

— Всё хорошо.

— По глазам не скажу, — она прищурилась. — Ладно, иди в ординаторскую, посиди. Я доложу про Ринальди. И смотри, — она ткнула пальцем в мою скулу, — к вечеру синяк будет знатный. Примотай чего-нибудь холодное.

— Ага.

Я пошла дальше,к нему..Потому что надо. Потому что обещала. Потому что... потому что.Я открыла дверь и вошла.

Он сидел на кровати. Смотрел на дверь. Ждал.

Увидел моё лицо — и вскочил так резко, что цепи загремели, как цепная реакция.

— Кто? — голос низкий, страшный. — Кто тебя?

— Ринальди. Из тринадцатой. Успокойся, я его уколола.

— Ринальди, — повторил он. И улыбнулся. Страшно. — Я запомню.

— Не надо ничего запоминать. — Я подошла к столу, положила папку. — Это работа. Такое бывает.

— Ты моя, — сказал он тихо. — Тебя никто не имеет права трогать. Только я.

— Орион...

Он подошёл. Встал рядом. Протянул руку в цепях и осторожно, кончиками пальцев, коснулся моей распухшей скулы.

— Больно? — спросил он. И в голосе — нежность. Такая густая, что можно резать ножом.

— Прошло уже.

— Врёшь, — он улыбнулся. — Ты плохо врёшь, птичка. У тебя ресницы дрожат.

Я молчала.

Он убрал руку.— Садись, — сказал он. — Посиди со мной. Пока никто не видит. Пока не гонят.

— Мне нужно...

— Нужно будет — успеешь. — Он сел на койку, похлопал рядом с собой. — Иди сюда. Я кусаться не буду. Сегодня.

Я смотрела на него.

На его безумные глаза. На острые скулы. На губы, которые вчера впивались в мой живот.Сдавшись села рядом.

Потому что за сегодня я видела слишком много безумия, чтобы бояться ещё одного.

Он обнял меня — осторожно, как хрупкую вещь. Притянул к себе. Уткнулся носом в макушку.

— Ты пахнешь кровью, — сказал он. — И мятой. Старушка дала конфету?

Я замерла.

— Откуда ты...

— Я всё про тебя знаю, птичка. — Его голос вибрировал у меня в волосах. — Всё.

И я вдруг поняла — он правда знает. Или чувствует. Или видит сквозь стены.

И от этого стало не страшно.Скорее странно.Но не страшно.

Потому что когда он рядом — монстры в голове затихают.

Хотя может, просто потому что он сам — самый главный монстр. Я попыталась встать.

— Отпусти, — сказала тихо. — Мне правда пора.

Он не отпустил. Руки сомкнулись крепче, но не больно — так, будто я была последним, что держало его в этой реальности.

— Посиди ещё минуту, — его голос звучал низко, прямо у виска. — Одну маленькую минуту.

—Ты даже не представляешь, как я считаю эти минуты, птичка. Когда тебя нет время течёт как смола. Липкое, медленное. Я тону в нём. А когда ты здесь — оно взрывается. Пролетает пулей. И мне всегда мало.

Я молчала. Смотрела в стену, пытаясь не слушать. Но голос проникал под кожу, ввинчивался в мозг.

— Ты знаешь, о чём я думаю, когда ты уходишь? — продолжал он, поглаживая моё плечо. — Я думаю о том, как вырезать своё сердце и оставить его в тебе. Чтобы оно билось там, внутри. Чтобы каждый твой вдох был моим. Чтобы ты никогда не могла сказать, что мы не вместе.

— Это ужасно, — прошептала я.

— Конечно, — он усмехнулся. — Я безумен, Аннабель. Только так и можно любить. Нормальные люди любят уютно, безопасно, по расписанию.

— А я... я люблю так, что у мира сносит крышу. Я люблю так, что ангелы плачут и просят пощады. Но я не даю пощады. Никому. Кроме тебя.

Я вздрогнула.

Не от его слов.

От голоса.

Он пришёл из ниоткуда — тихий, детский, знакомый до ужаса.

— Ты меня помнишь? Мы играли в реке...

— Что? — я дёрнулась, оглядывая палату.

— Что случилось? — Орион насторожился, вглядываясь в моё лицо.

— Ничего, — выдохнула я. — Показалось.

Но голос не уходил. Он звучал где-то на грани слышимости, как радио, которое ловит чужую волну.

— Ты обещала не уходить... ты сказала, мы будем вместе...

— Аннабель. — Орион взял моё лицо в ладони, заставляя смотреть на него. — Ты слышишь что-то?

Я смотрела в его карие глаза и видела там только себя. Своё отражение. Бледное, испуганное.

— Я слышу... — начала я и осеклась.

Потому что теперь голосов стало больше. Они накладывались друг на друга, шептали, кричали, плакали.

— Утопилась...

— Белая пачка...

— Кровь в воде...

— Ты виновата...

— Мне надо уйти, — выдохнула я. — Правда. Срочно.

Я вырвалась из его рук — на этот раз он отпустил, только смотрел с тревогой, которую, кажется, вообще не умел чувствовать.

— Аннабель...

— Потом.

Я вскочила. Ноги дрожали так, что я едва стояла. Руки тряслись, когда я схватилась за ручку двери.

Повернула,толкнула.Дверь не открылась.

Я нахмурилась, дёрнула сильнее. Ручка ходила ходуном, но дверь будто застыла.

— Что за... — прошептала я.

Посмотрела на дверь внимательнее.И похолодела,дверь была прозрачной.

Сквозь неё я видела коридор — но будто сквозь мутное стекло.

Очертания плыли, расплывались, искажались. Я видела фигуры, которые двигались там, но они были нечёткими, как тени.

— Орион... — позвала я, не оборачиваясь. — Что происходит? — Ответа не было.

Я обернулась.

Палаты не было.

Не было кровати. Не было стола. Не было цепей. Не было Ориона.

Я стояла в пустом белом пространстве. Белый пол, белый потолок, белые стены. И дверь — одна-единственная дверь, которая таяла на глазах, становясь всё прозрачнее.

— Нет... — прошептала я. — Нет, пожалуйста...

Я рванула к двери, но она исчезла. Совсем. Растворилась в белизне.

Тишина. Абсолютная, ватная тишина.

А потом я посмотрела вниз.

Пол под ногами менялся. Белый цвет темнел, превращаясь в... воду? Нет. В дыру. Чёрную, бездонную дыру, которая разрасталась прямо подо мной.

Я попыталась отступить — поздно.

Пол исчез.

Я падала в чёрную пустоту, и сверху, откуда-то издалека, доносился детский смех.

— Тону... тону... тону...

Сознание выключилось, даже не дав мне закричать.

[если вам нравится книга,ставьте пожалуйста в дальнейшем звездочки,помогая продвигать.спасибо💘]

Мой тгк safaeliaraine,там будет вся прочая инфа.прототипы.и книги которые будут выходить после этой.