Крах непорочности.Оковы тьмы

Я глубоко вздохнула, поправила воротник и открыла дверь.

И тут же врезалась в Лучию.

— Ой, мадонна! — она отскочила, прижимая к груди бумажный стаканчик с кофе.

— Анечка! Ты чего как привидение из стены вылетаешь? Я чуть кофе на свою любимую кофту не пролила, между прочим, она «Гуччи», — Лучия хитро прищурилась. Кофта была старая, с рынка, но Лучия всегда так говорила.

Я попыталась улыбнуться. Получилось, наверное, криво.

— Устала просто. Ночь тяжелая.

Лучия окинула меня быстрым, цепким взглядом. Она вообще была та еще штучка — ничего не упускала.

Ее карие глаза скользнули по моему лицу, задержались на глазах, на губах, которые я искусала сама, пока он говорил весь этот бред...

— Слушай, — Лучия понизила голос и втянула меня обратно в комнату персонала, прикрыв дверь. — Ты чего такая дерганая? На тебе лица нет. Опять этот...?

Я молчала.

— Анна, блин! — Лучия схватила меня за плечи. — Я тебе в первый же день сказала: он из «тех самых».

— Ты думаешь, я шутила? У него в глазах такая тьма, что наши бабки на рынке свечки ставят, лишь бы мимо их дома не проходил! А ты к нему ходишь! Зачем? Скажи, зачем?!

— Я медсестра, — тупо повторила я. — У меня работа. Обход, таблетки, процедуры...

— Ой, не заливай! — Лучия всплеснула руками, едва не расплескав кофе. — Других пациентов у тебя нет? Мартину, вон, руку сломали — кто?

— «Типо», сам упал, бедненький? А Мартин где теперь? Нет Мартина! Испарился! И никто не спрашивает!

Я дернулась, как от пощечины. Мартин. Тот самый парень, который просто дотронулся до меня.Смотрела при этом в пол.

— Луч, — я схватила ее за руку. — Ты думаешь, это он? Но он же в цепях! Он прикован!

Лучия посмотрела на меня как на дурочку.

— Девочка моя, — сказала она тихо и очень серьезно. — Ты в Италии живешь. В Неаполе. Тут цепи — это просто железки.

—Если человек из «Каморры», для него цепь — как... ну не знаю... как твои пуанты для танцев. Инструмент, блин. Ты понимаешь?

Каморра.

Слово повисло в воздухе тяжелым, липким туманом.

— Но он же... — я запнулась. — Он же псих. У него диагнозы. Он сам себе не принадлежит.

— Ага, — кивнула Лучия. — Конечно. И диагнозы эти он сам себе придумал, чтобы лечь именно сюда.

Вопрос — зачем? — Она пристально посмотрела мне в глаза. — И почему именно сейчас? И почему он смотрит только на тебя, а? Я тут много слышу..вижу. Но такого...

Она не договорила. Да и не нужно было.

Где-то в коридоре раздался грохот — упало ведро Джулии.

Она выругалась сочно, по-итальянски, призывая всех святых и их родственников.

Я вздрогнула.

— Ладно, — сказала я, выдыхая. — Мне нужно к дежурной. Отчет сдать.

— Иди, — Лучия сжала мою руку. — Но помни: если что — кричи. Я услышу. И Джулия услышит. И этот... как его... ну, санитар новый, здоровый такой... В общем, мы тут. Ладно?

Я кивнула и вышла.

Коридор  встретил меня привычным запахом лекарств, хлорки и тоски. Лампы дневного света гудели мертвым, ровным гулом.

Где-то за закрытыми дверями кричал пациент — то ли плакал, то ли пел.

Я шла к ординаторской, считая шаги. Пятнадцать. Двадцать пять. Тридцать.

На тридцать пятом шаге я остановилась.

Дверь в палату Ориона была приоткрыта. Всего на пару сантиметров. Щелочка.

И оттуда, из этой щелочки, на меня смотрели два карих глаза.

Он стоял у двери. В цепях. Прикованный к кровати, которую, видимо, подтащил к выходу. И смотрел. Не мигая.

Губы его шевельнулись. Беззвучно, одними губами, но я прочитала:

— Моя птичка...

Я отвернулась и пошла дальше. Быстро. Почти бегом.

В спину мне летел его тихий, едва слышный смех. Я остановилась так резко, будто передо мной стена выросла.

Ладони зажали уши. Плотно, до звона в голове.

Тишина.

Ни смеха. Ни шепота. Только гул ламп и где-то далеко — дребезжание тележки, которую везли по плитке.

Я убрала руки. Оглянулась.

Коридор пустой. Дверь в его палату закрыта. Щелочки нет. И никто не смотрит.

— С ума схожу, — прошептала я вслух. Голос дрогнул.

Пошла дальше. В ординаторской всё было как всегда — стопки историй болезни, чей-то недопитый кофе, график дежурств на стене.

Я тупо постояла пару секунд, глядя на бумаги, которые вчера заполняла. Моя ручка так и лежала там, где я её бросила.

Всё нормально. Всё, блять, обычно.

Кроме того, что внутри меня всё дрожит как натянутая струна.

***

В его палату дверь я открыла без стука. Потому что если я постучу, это будет значить, что я признаю — он не просто пациент.

А он пациент. Просто пациент. Самый обычный, блин, псих с манией величия и проблемами с головой.

Он сидел на кровати.

Цепи звякнули, когда он поднял голову. И я увидела, чем он занят.

— Ты охренел? — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать.

Орион грыз цепи. В прямом смысле. Он зажал зубами звено и пытался его перекусить, как собака, которая дорвалась до кости.

На губах выступила кровь — поранил десны. Глаза бешеные, волосы взлохмачены, скулы ходуном ходят от напряжения.

Увидел меня — замер.

Цепь выпала изо рта, звякнув о металлический каркас кровати.

— Ты пришла, — выдохнул он. И улыбнулся. Кровавой улыбкой. — Я знал. Я чувствовал. Ты идешь по коридору, и пол вибрирует под твоими маленькими ногами. Я слышу это сердцем.

— Заткнись, — рявкнула я, подходя ближе. — Ты что творишь, дебил? Себе рот разодрал! Дай сюда!

Я схватила его за подбородок, заставляя открыть рот. Он подчинился мгновенно — даже слишком.

Смотрел на меня снизу вверх с таким обожанием, будто я не раны осматриваю, а благословение даю.

— Язык не прокушен, — бормотала я, осматривая. — Десны... твою мать, Орион, у тебя десны как мясной фарш. Сиди смирно, сейчас обработаю.

— Ругайся еще, — попросил он, и голос его вибрировал под моими пальцами. — Когда ты ругаешься, у тебя глаза становятся совсем синими. Как море у Капри. Я тону в тебе, Аннабель.

— Еще одно слово, и я тебе язык зеленкой намажу, — пообещала я, доставая перекись и ватные тампоны. — Будешь потом месяц плеваться зеленым, как дракон. И цепь эту брось. Не для того тебя кормить приносят, чтобы ты железо жрал.

Он засмеялся — тихо, довольно.

— Какая ты... живая. — Он поймал мою руку, когда я потянулась к нему с тампоном. Прижался щекой к моему запястью.

— Пахнешь утром. И халат новый. Я старый ненавидел — на нем была моя кровь и твоя кровь вместе. Мы смешались там. А теперь чистый... пустой. Надо исправить.

Я выдернула руку.

— Сидеть смирно. Капельницу ставлю.

Пока я возилась с системой, он молчал. Но молчал как-то... активно. Сверлил взглядом каждое мое движение. Когда я протерла вену спиртом, он шумно втянул воздух.

— Холодно, — сказал. — Но приятно. Ты холодная, птичка? Или это спирт? У тебя руки всегда холодные. Я заметил. Надо их греть. Я буду греть. Засуну под мышку, в рот, между ног — куда скажешь.

— Ты лечиться сюда пришел или бабником работать? — огрызнулась я, вводя иглу.

Попала с первого раза — рука не дрогнула. Профессионализм, мать его.

Он даже не поморщился. Смотрел, как капельница капает, потом снова на меня.

— Я пришел сюда за тобой. Ты же знаешь.

— Я знаю, что у тебя в карте написано: «Диагноз — диссоциальное расстройство личности, склонность к бредовым идеям фиксации, агрессивные эпизоды», — отчеканила я, как по писаному. — А не «пришел за медсестрой». Держи.

Я протянула ему две таблетки — успокоительное и снотворное, чтобы днем поспал, не бесился.

Он взял. Положил на язык. И не глотал — просто держал там, глядя на меня.

— Проглоти, — приказала я.

— Поцелуешь — проглочу.

— Орион.

— Что? — он улыбнулся, таблетки так и лежали на языке, растворяясь. Горькие же, наверное, гадость. А ему хоть бы хны. — Это справедливо. Ты даешь мне лекарство, я получаю тебя. Бартер. Древняя система.

— Ты получишь укол в задницу, если не проглотишь сейчас же.

— О, — глаза его загорелись. — Только если ты будешь делать. Лично. Я согласен. Повернись, я сам штаны спущу.

Я закатила глаза. Господи, дай мне сил.

— Глотай. Даю тебе пять секунд. Раз...

Он сглотнул.

— Послушный, — похвалила я, даже не думая.

Просто вырвалось, как с Каспером, когда он команду выполняет.

Орион замер. Смотрел на меня с таким выражением, будто я ему сердце в руку положила.

— Скажи еще раз, — попросил он тихо. — Пожалуйста. Назови меня послушным. Я буду делать всё, что ты скажешь. Всю жизнь. Только говори так.

Я отвернулась, делая вид, что проверяю капельницу.

— Состояние твое проверять надо. Давление, пульс. Руку дай.

Он протянул руку. Я наложила манжету, начала накачивать.

Смотрела на шкалу, а чувствовала его взгляд — тяжелый, горячий, липкий.

— Сто двадцать на восемьдесят, — сказала я. — Нормально. Для психопата.

— У меня пульс сто двадцать, — возразил он. — Когда ты рядом. Проверь.

Я приложила пальцы к его запястью. Пульс и правда частил — сильно, неровно.

Но у него всегда так, когда я в палате. Я уже привыкла.

— Волнуешься, — констатировала я.

— Горю, — поправил он. — Я же сказал. Ты моя спичка, птичка. Подожгла — и всё полыхает.

— Может, тебе дозу увеличить? — я сделала пометку в карте. — Спишь плохо, ешь? Вчера ужин приносили — говорят, не притронулся.

— Я ел, — Орион пожал плечами. — Твой запах. Он сытный. Я им дышу — и сыт.

— Бред.

— Правда. — Он подался вперед, насколько цепи позволяли. — Ты знаешь, какой у тебя запах? Молоко и миндаль. И что-то еще... сладкое, но с горчинкой. Как итальянское небо перед грозой. Я могу дышать тобой вечно. Закрываю глаза — и ты везде.

Я молчала. Потому что что на это отвечать? «Спасибо, приятно»? Бред.

— Знаешь, — вдруг сказал он другим тоном — тише, серьезнее. — Когда ты ушла утром, я думал, что умру. Честно. Лежал и считал секунды до твоего возвращения. Досчитал до четырех тысяч. А потом ты пришла. И я ожил. Ты моя дефибрилляция, Аннабель. Разряд током прямо в мертвое сердце.

— У тебя сердце не мертвое, — буркнула я, прятая карту в карман халата. — Оно бьется. Я слышала.

— Когда ты рядом — да. А когда нет — останавливается. — Он прижал руку к груди. — Вот, послушай. Оно стучит только для тебя.

— Хватит, — оборвала я. — Капельница будет идти час. Чтобы не вздумал дергаться, не грыз цепи, не орал и не приставал к санитарам. Понял?

— А к тебе приставать можно?

— Нет.

— Жаль. — Он вздохнул, откидываясь на подушку. — Тогда можно я просто буду смотреть? Ты пойдешь сейчас к двери. Я буду смотреть, как ты идешь. Твои бедра под халатом. Твоя шея. Как ты поправляешь волосы. Это всё, что у меня есть. Не отнимай хотя бы это.

Я замерла у двери.

— Орион...

— Я знаю, — перебил он. — Ты скажешь, что это ненормально. Что я болен. Что мне нужна помощь, а не... это. Но ты моя помощь, Аннабель.

— Ты — единственное лекарство, которое работает. Когда ты рядом — монстры в голове засыпают. Когда ты уходишь — они просыпаются и просят жрать.

Я обернулась.

Он лежал, глядя в потолок. В профиль он был... красивый. Опасно красивый.

Темные волосы разметались по подушке, скулы острые, губы — те, которыми он кусал меня ночью — сейчас сжаты в тонкую линию.

— Я приду вечером, — сказала я. — С уколом.

— Придешь? — он повернул голову. В глазах — надежда. Такая искренняя, такая детская, что у меня внутри что-то екнуло. — Обещаешь?

— Обещаю.

— Тогда я буду ждать. — Он улыбнулся. Легко, спокойно. — Я всегда жду тебя, птичка. Всю жизнь.

Я вышла в коридор.

Прислонилась спиной к закрытой двери.

Сердце колотилось так, будто это я псих, а не он.

— Анна! — голос Джулии раздался неожиданно громко. — Ты чего там стоишь? Иди завтракать, я корнетти принесла с кремом!

Я глубоко вздохнула, поправила халат и пошла на голос.

А в спину, сквозь закрытую дверь, мне показалось — или нет? — донеслось тихое:
— Да..только моя.. птичка...

***

Комната персонала.Я посмотрела на часы 8:05 утра

Я вплыла в комнату как сомнамбула — ноги несли, а сознание где-то зависло между палатой номер семь и реальностью.

— О, явилась! — Джулия уже сидела на подоконнике, болтая ногами в разношенных кедах.

Её рыжие волосы горели в утреннем свете как пожар — ну реально, издалека кажется, что голова горит. — Луч, дай ей корнетто, пока я всё не сожрала!

Лучия развалилась на диване с телефоном, но при моём появлении оторвалась от экрана.

Просканировала взглядом — быстро, профессионально, как медсестра, которая привыкла оценивать состояние пациентов.

— Садись, ешь, — она кивнула на столик, где лежала бумажная упаковка с круассанами.

— Ты зелёная, как тот салат, который нам в столовой дают. Давно жрала?

— Не помню, — честно сказала я, падая на диван рядом с ней.

Джулия спрыгнула с подоконника, сунула мне в руку корнетто с кремом.

Тёплый ещё, из пекарни за углом. От запаха сдобы чуть замутило, но я взяла. Надо делать вид, что я живая.

— Ешь давай, — приказала Джулия, нависая надо мной. — А то смотреть страшно. Под глазами синяки как у боксера после проигрыша. Ты вообще спала сегодня?

Я откусила кусочек. Разжевала. Крем показался приторным, тесто — ватным.

Но я жевала, потому что если не буду — они начнут задавать вопросы.

Лучия с Джулией переглянулись. Этот их беззвучный диалог я уже выучила — они так общаются, когда при мне обсуждают что-то, что при мне обсуждать нельзя.

— ...а он такой: «Джулия, я тебя умоляю, это просто дружба!», — продолжила Джулия прерванную тему, усаживаясь обратно на подоконник.

— А сам глазами так и елозит по моей груди. Дружба, блять, называется. Я ему говорю: «Марко, если ты ещё раз посмотришь на мои си...»

— Цицки, — подсказала Лучия, не отрываясь от телефона.

— Именно! — Джулия всплеснула руками. — Если ещё раз посмотришь на мои цицки как на бесплатный сыр в мышеловке, я тебе этими самыми глазами задницу натру! У меня парень есть! И он, между прочим, в качалку ходит!

— Врёшь же, — лениво отозвалась Лучия. — Нет у тебя парня.

— Ну и что? Он-то не знает! — Джулия довольно улыбнулась. — Пусть боится. Страх — великая сила.

Я жевала корнетто и смотрела в окно. Неаполь просыпался — где-то внизу сигналили машины, орали чайки.

Бабка из соседнего дома выбивала ковёр на балконе с такой яростью, будто этот ковёр убил её мужа. Обычное утро. Обычный город. Обычная жизнь.

В которой нет места психам, которые кусают тебя в живот, а потом плачут и называют своей птичкой.

— Ань, — Лучия ткнула меня в бок. — Ты чего молчишь? Скажи ей, что она дура.

— Дура, — послушно сказала я, не отрывая взгляда от окна.

— Ну спасибо! — Джулия фыркнула, но без обиды. — Предательницы. Я к ним с душой, а они...

— А ты смотри, — перебила Лучия, снова утыкаясь в телефон. — Вчера в третьем корпусе опять шорох был. Санитар говорит, кто-то ночью по коридору ходил. А по записям — все на местах.

— Ой, да ладно тебе, — отмахнулась Джулия. — У них там камеры старая, глючит. Или крысы.

— Крысы по коридорам не ходят на двух ногах.

Повисла пауза.

Я замерла с корнетто у рта.

— Луч, не нагнетай, — Джулия зевнула, потянулась. — У нас и без того атмосфера как в склепе. Вон, Аня и так зелёная, а ты ей ещё страшилки рассказываешь.

— Я не рассказываю, я факты констатирую, — Лучия пожала плечами. Но тему закрыла.

Я смотрела в окно. Чайка села на карниз, уставилась на меня чёрным глазом. Наглая, толстая. Не улетала.

— Красивая, — сказала я вслух.

— Чайка? — Джулия удивилась. — Ты чего, они же воняют и орут как резаные.

— Не чайка. Небо.

Они обе посмотрели на меня странно. Потом друг на друга.

— Ань, — осторожно начала Лучия. — Ты как вообще?

— Нормально.

— По глазам не скажешь.

Я пожала плечами и откусила ещё кусок. Жевала, смотрела, как облака плывут. Белые, ватные, как те бинты, которыми я заматывала рану на животе.

Интересно, если упасть в такое облако — оно поймает? Или просто расступится, и ты полетишь вниз, в реальность, где есть цепи и карие глаза, которые смотрят сквозь стены?

— А помнишь, — вдруг сказала Джулия, — как мы в школе думали, что взрослая жизнь — это круто? Свои деньги, своя квартира, мужики красивые...

— Ну, — Лучия хмыкнула. — Мужики есть. Красивые — редко, но бывают. Остальное — мимо.

— Ага, — Джулия вздохнула. — Свои деньги — это хорошо. Но свои деньги — это работа. А работа — это... — она обвела рукой комнату. — Это вот это всё. Запах хлорки, психованные пациенты и зарплата, которую до получки не дожить.

— Зато весело, — вставила я неожиданно для себя.

Они обе уставились на меня.

— Чего?

— Весело, — повторила я, глядя в потолок. — Скучно не бывает.

Джулия фыркнула.

— Это точно. Вчера, например, мужик из двенадцатой голый по коридору бегал и кричал, что он Наполеон. Веселье, блять, полные штаны.

— А на прошлой неделе, — подхватила Лучия, — бабка из четвёртой пыталась санитара ложкой накормить.

— Живого санитара. Говорила, что он слишком тощий и ей её Вато в могиле стыдно будет, что внука не докормили.

Я улыбнулась. Слабо, криво, но улыбнулась.

— Ну вот, — Лучия заметила. — Уже прогресс. А то сидела как статуя. Я уж думала, вызывать реанимацию.

— Не дождёшься, — буркнула я.

Корнетто был съеден. Кофе выпит. Разговор лился мимо меня — про Марко, про нового санитара, у которого попа как орех, про то, что главврач совсем охренел и хочет сократить ночные смены.

Я смотрела в окно и чувствовала, как веки тяжелеют. Свинцовые, горячие.

Глаза закрывались сами.

— ...а я ему говорю: «Слушай, дорогой, если ты такой умный, иди в президенты, а койки заправлять всё равно придётся мне...»

Голос Джулии отдалялся. Уплывал куда-то вдаль, как эхо в горах.

— ...Луч, глянь, она реально вырубилась...

— Тише, не ори. Пусть поспит. На ней же лица нет...

— Может, одеяло дать?

— Да где я тебе одеяло возьму? Куртку свою кинь, вон, на вешалке...

Что-то мягкое упало на меня. Пахло Джулией — её духами, дешёвыми, сладкими, и ещё немного табаком, потому что она курила тайком от всех.

Я провалилась в сон.

Сон был странный. Я стояла на сцене. Пустой зал, красные кресла, пыль в лучах софитов.

На мне — пачка, белая, лёгкая. Пуанты. Я должна танцевать. Но музыка не играет. Я жду. Стою и жду.

А потом из темноты зала — шаги.

Чёткие, тяжёлые.

Он идёт по проходу между креслами. Тёмный пиджак, белая рубашка. Глаза горят в темноте, как у зверя.

— Танцуй для меня, птичка, — говорит он, останавливаясь у сцены.

Я не могу пошевелиться.

— Танцуй, — повторяет он. — Или я выйду к тебе.

Я делаю шаг. Ещё один. Начинаю кружиться — медленно, неуверенно. Пачка взлетает, открывая ноги.

Я чувствую его взгляд на коже — горячий, почти осязаемый.

— Красиво, — говорит он. — Но мало. Танцуй так, чтобы я забыл дышать.

Я танцую быстрее. Кружусь, прыгаю, зал плывёт перед глазами.

А он стоит и смотрит. Не двигаясь. Не моргая.

И вдруг — стоп.

— Не так, — говорит он. И в голосе — сталь. — Ты танцуешь не для меня. Ты танцуешь для зала. Для пустоты.

— Здесь нет никого, кроме тебя, — отвечаю я. Голос звучит тонко, по-детски.

— И должен быть только я, — он поднимается на сцену. Медленно, по ступенькам.

Подходит вплотную. Берёт моё лицо в ладони. — Смотри на меня. Танцуй в моих глазах. Только там.

Я смотрю.

В его глазах — темнота. И в этой темноте — я. Маленькая фигурка в белой пачке. Кружусь без остановки. Кружусь, кружусь, кружусь...

— Анна!

Рывок.

Я открыла глаза.

Надо мной склонилась Лучия. В руке — телефон. Лицо встревоженное.

— Ты чего? — спросила она. — Кричала во сне.

Я села на диване. Куртка Джулии сползла на пол. В комнате было тихо — только холодильник гудел. Джулии не было.

— Где... — голос сел, пришлось откашляться. — Где Джулия?

— Пошла обход делать. Сказала, не будить тебя, ты как убитая спала. — Лучия присела рядом. — Приснилось чего?

Я посмотрела на часы. 10:45.

— Два часа всего? — удивилась я. — А казалось...

— Мозги так работают, — Лучия пожала плечами. — Во сне время летит. Или тянется — зависит от кошмаров.

Я молчала.

— Страшный сон? — спросила она осторожно.

— Не знаю, — честно ответила я. — Не помню уже.

Лучия смотрела на меня с тем выражением, с каким смотрят на гранату без чеки — вроде целая, но хрен знает, когда рванёт.

— Ань, — сказала она тихо. — Я серьёзно. Если этот... Орион... если он тебе что-то делает — ты скажи. Мы придумаем что-то.

— Он ничего не делает, — ответила я автоматически. — Он просто... пациент.

— Ага. Пациент, от которого Мартин пропал. Который на тебя смотрит как на последний ужин.

— Который, — она понизила голос до шёпота, — из Каморры, Анна. Ты понимаешь? Это не шутки. Это люди, которые решают вопросы по-настоящему.

— Если бы он был из Каморры, он бы не сидел в психушке в цепях.

— Или сидел бы специально. — Лучия сверлила меня взглядом. — Чтобы быть там, где ему надо.

— И где ему надо?

Пауза.

— Рядом с тобой, — сказала Лучия. — Не тупи, а.

Я встала с дивана. Ноги слушались лучше, голова почти не кружилась.

— Мне на обход пора, — сказала я. — Спасибо за корнетто.

— Ань!

Я остановилась у двери.

— Будь осторожна, — тихо сказала Лучия. — Пожалуйста. Ты мне нравишься, дура такая.

Я обернулась и улыбнулась ей — нормально, по-человечески.

— Буду.

В коридоре было тихо. Только лампы гудели свою бесконечную песню.

Я пошла по направлению к седьмой палате. Ноги сами несли.

Потому что где-то там, за дверью, сидел в цепях тот, кто называл меня птичкой и говорил, что я пахну молоком и миндалём.

И потому что где-то глубоко внутри — там, где я боялась признаться даже себе — меня тянуло к нему.

Как мотылька на свет.

Как дуру на цепь.

[если вам нравится книга,ставьте пожалуйста в дальнейшем звездочки,помогая.И чтобы книга продвигалась.спасибо💘]

Мой тгк https://t.me/safaeliaraine,там будет вся прочая инфа прототипы.и книги другие