Крах непорочности.Оковы тьмы

Ночь в этой палате превратилась в бесконечный, липкий трип. Капельница давно закончила отсчитывать капли, но я не ушла. Я не могла.

Орион не просто обнимал меня — он вплетал своё тело в моё, преодолевая сопротивление цепей.

Он уложил меня на узкую койку, нависая сверху, но не давя весом, а словно создавая вокруг меня кокон из своих рук и тяжелого, горячего дыхания.

Его нос безостановочно двигался вдоль моей шеи, за ушами, у висков. Он втягивал мой запах так глубоко, что я слышала хрип в его легких.

— Ты чувствуешь? — шептал он, и его голос вибрировал прямо в моей коже.
— Ты пропитываешь мои бинты, мои простыни, мои гребаные мысли. Я вдыхаю тебя, и у меня в мозгу искрит, Аннабель. Это лучше любого героина, который мне пытались вкалывать эти коновалы.

Его действия становились всё более непредсказуемыми. В какой-то момент он вдруг замер, а потом начал методично и медленно кусать мои пальцы — один за другим, не до крови, но с такой пугающей силой, что я чувствовала его зубы у самой кости.

Он наслаждался моей дрожью, каждым моим судорожным вдохом.

— Смотри на меня, — приказал он. Когда я открыла глаза, я увидела в его зрачках не просто болезнь, а бездонную, черную пропасть.

— Знаешь, чего я хочу? Я хочу вскрыть свою грудную клетку и зашить тебя туда. Чтобы ты билась вместо моего сердца. Чтобы ты никогда, слышишь, никогда не могла сделать шаг без меня.

Он вдруг резко отстранился и, прежде чем я успела вздохнуть, схватил мою руку и прижал её к своим губам, начиная исступленно вылизывать ладонь, словно пытался стереть с неё следы дезинфектора и оставить только себя.

А потом его психоз выдал новый вираж: он начал смеяться, тихо и жутко, уткнувшись лбом в мою ключицу.

— Они думают, что лечат меня... — он сорвался на лающий хохот. — Дебилы. Мое единственное лекарство сейчас лежит подо мной и дрожит.

—Знаешь, какой ты издаешь звук, когда боишься? Как натянутая струна. Я хочу играть на этой струне, пока она не лопнет. Я хочу видеть, как ты ломаешься ради меня, как ты забываешь всё, кроме моего имени.

Он перехватил мои запястья одной рукой, прижимая их к подушке, а другой начал медленно обводить контуры моего лица, вонзая ногти в кожу всё сильнее.

— Ты моя маленькая, святая Аннабель... Моя балерина в белом халате. Танцуй в этом аду. Я буду смотреть, как ты задыхаешься от моей любви, и это будет самое прекрасное зрелище в проклятом Неаполе.

Он прижался своим лицом к моему так плотно, что наши ресницы переплелись, и я видела только его безумные, карие глаза, в которых отражалась моя собственная гибель.

Его пальцы, только что сжимавшие мои запястья с силой тисков, вдруг стали пугающе мягкими.

Он коснулся повязки на моем животе, там, где под слоем марли пульсировала рваная рана, нанесенная его же зубами.

Орион вдруг издал звук, от которого у меня заледенела кровь — это не был рык зверя, это был жалобный, захлебывающийся всхлип ребенка.

Он уткнулся лбом в мой живот, прямо в окровавленную ткань, и начал тереться о неё лицом, будто моля о прощении.

— Прости... прости свою паршивую собаку, птичка... — скулил он, и его голос дрожал от истинного, больного раскаяния.

— Я не хотел вырывать кусок из тебя... я просто хотел, чтобы ты осталась внутри меня.
Навсегда. Чтобы ты текла по моим венам.

Но это мимолетное просветление длилось недолго. Его психика, выжженная годами тьмы и одержимости, сделала резкий кувырок обратно в бездну.

Он внезапно замер, и я почувствовала, как его тело снова превращается в стальной жгут.

Он резко вскинул голову. Глаза были красными, сумасшедшими, а на губах играла жуткая, ломаная ухмылка.

— А знаешь, что будет честно? — прошептал он, и его зрачки начали мелко вибрировать. — Раз я съел кусочек тебя, ты должна забрать что-то у меня. Хочешь мою кожу? Хочешь, я вырву себе ноготь и отдам тебе, чтобы ты носила его под своим халатом?

Он схватил мою руку и с силой втиснул мои пальцы себе в рот, заставляя меня коснуться его острых зубов.

— Укуси меня, Аннабель! — взвыл он, и слюна брызнула мне на ладонь. — Рви меня! Пей мою черноту! Я хочу, чтобы мы были одной сплошной раной! Я хочу, чтобы, когда ты выходила из этой палаты, ты чувствовала вкус моей плоти на своем языке!

Он начал раскачиваться над моей койкой, цепи звенели в такт его безумному ритму.

Внезапно он схватил край простыни зубами и начал рвать её в клочья, при этом не сводя с меня своего тяжелого, карего взгляда.

— Ты думаешь, ты лечишь меня этими капельницами? — он выплюнул кусок ткани и придвинулся к моему уху, обжигая его ледяным смехом.

— Ты просто заправляешь бак монстра, птичка. С каждой каплей этого дерьма я становлюсь только сильнее, чтобы удержать тебя. Я построю тебе замок из костей этих санитаров, если ты попросишь. Я заставлю всё это здание молиться на тебя, моя маленькая...

Он прижался всем телом к моему животу, прямо к ране, и я почувствовала, как он начинает мелко и часто дышать, впадая в какой-то эротический транс от запаха моей крови и антисептика.

— Ты пахнешь как жертвенный костер... и я хочу сгореть в тебе заживо. Прямо сейчас. В эту секунду.

                                      ***

Ночь близилась к финалу, и силы окончательно покинули меня.

Напряжение, боль в животе и этот бесконечный эмоциональный шторм выжали меня досуха. Глаза закрывались сами собой, веки стали свинцовыми.

Орион почувствовал это мгновенно. Его безумная энергия вдруг сменилась какой-то пугающей, собственнической опекой.

Он обхватил меня, как огромный хищник свою добычу, прижимая мою спину к своей груди.

Его руки, скованные цепями, тяжело легли поверх моих, сплетая наши пальцы в один узел.

— Спи, моя маленькая птичка... — зашептал он мне в самый затылок, и его голос был похож на шелест сухих листьев. — Закрывай свои ледяные глаза. В этом аду только рядом со мной ты в безопасности. Я — твоя единственная стена. Спи, пока я стерегу твой вдох...

Он начал мерно покачиваться вместе со мной, как будто убаюкивал ребенка, но в этом движении было слишком много тьмы.

— Я буду смотреть, как ты спишь, — продолжал он свой лихорадочный шепот. — Я буду считать каждый удар твоего сердца. Если тебе приснится кто-то другой, я найду его в твоем сне и перережу ему горло.

—Ты должна видеть меня..только меня, Аннабель. Даже за чертой сознания ты принадлежишь мне.

Я едва ворочала языком, проваливаясь в вязкое забытье.

Сознание путалось, и я начала шептать в ответ, сама не понимая, что говорю:

— Ты... ты чудовище, Орион... — выдохнула я, и моя голова бессильно упала на его плечо. — Почему ты не отпускаешь меня? Пожалуйста... дай мне просто дышать без тебя... хотя бы минуту... ты погубишь нас обоих...

— Мы уже погибли, — отозвался он с какой-то жуткой нежностью, целуя меня в макушку. — Мы сгорели в той реке, просто ты еще не поняла... Спи, птичка.

Я что-то пробормотала про Лучию, про то, что мне нужно на смену, что халат испачкан... Мой шепот становился всё тише, превращаясь в неразборчивое хныканье.

Последнее, что я почувствовала перед тем, как окончательно провалиться в сон, — это его губы на моей шее, которые не кусали, а едва касались кожи, и его горячий шепот: «Моя... Моя до последней клетки. Спи, я никогда тебя не предам».

Я уснула в объятиях безумца, прикованного к койке, под звук его тяжелого, неровного дыхания.

                                      ***

Резкий луч света прорезал пыль в палате, ударяя мне прямо в глаза.

Я вздрогнула, мгновенно возвращаясь в реальность, которая была куда страшнее любого ночного кошмара.

Тело затекло, рана на животе отозвалась тупой, пульсирующей болью.

Я почувствовала на себе тяжесть — Орион всё еще сжимал меня, его руки были замкнуты вокруг моей талии, как стальные обручи.

Я попыталась осторожно высвободиться, но каждое моё движение заставляло цепи на его запястьях звенеть.

Орион не проснулся окончательно, но его инстинкты сработали мгновенно.

Не открывая глаз, он притянул меня еще ближе, утыкаясь лицом в мои спутанные каштановые волосы.

— Куда ты... — прохрипел он, и его голос, сонный и низкий, пробирал до костей. — Лежи. Ты пахнешь утром. Не уходи в этот фальшивый мир... останься в моем.

Он начал медленно, почти ласково гладить меня по волосам, перебирая пряди пальцами.

В этом жесте было столько больной, тягучей нежности, что мне на секунду захотелось закрыть глаза и поддаться. Но я вовремя вспомнила, где я.

— Мне пора, Орион. Слышишь? — я с трудом отстранилась, упираясь ладонями в его грудь. — Скоро обход. Если меня здесь найдут, нам обоим конец. Пусти меня. Сейчас же.

Он открыл глаза. Карие, подернутые дымкой безумия и тяжелого сна, они смотрели на меня с такой неприкрытой тоской, будто я была его единственным глотком кислорода.

Он нехотя разжал руки, позволяя мне сесть на край койки. Я быстро поправила растерзанный, испачканный халат, чувствуя себя грязной и разбитой.

Взяв со столика пластиковый стаканчик с лекарствами, я повернулась к нему.

Мои руки дрожали, но голос я постаралась сделать максимально строгим — голосом медсестры, а не его «птички».

— Пей, — я протянула ему две таблетки. — Сейчас же. И не вздумай их прятать под языком, я проверю.

Орион усмехнулся, глядя на меня снизу вверх. Его скулы казались еще острее в утреннем свете, а темная щетина придавала ему вид опасного бродяги, а не пациента.

— Ты хочешь усыпить своего зверя, Аннабель? — он прищурился, но послушно взял таблетки. — Боишься, что при дневном свете я стану еще голоднее?

Он закинул таблетки в рот и демонстративно проглотил их, широко открывая рот, чтобы я увидела — он не лжет.

Его язык, который ночью творил со мной безумные вещи, коснулся губы, и он подмигнул мне.

— Я выпью любой яд из твоих рук. Но помни: химия только притупляет боль. Она не сотрет мой вкус с твоих губ.

Я быстро встала, стараясь не смотреть на него.И вышла с палаты.

***

Утро после безумной ночи всегда наступает слишком рано. И всегда — безжалостно.

Комната персонала. На часах 6:47 утра.

Дверь за мной захлопнулась с противным металлическим лязгом.

Я прислонилась к ней спиной и просто стояла так несколько секунд, пытаясь вспомнить, как работают легкие.

Вдох. Выдох. Твою мать.

В комнате никого. Только диван с белыми подушками, холодильник, который вечно гудит как раненый зверь, и зеркало в полный рост у стены — то самое, перед которым мы с Лучией красились и ржали над санитарами.

Сейчас это зеркало показывало мне мой личный ад.

Я подошла ближе. Ноги ватные, будто не на койке просидела всю ночь, а мешки с цементом разгружала.

На меня смотрела девушка, которую я с трудом узнавала.

Волосы когда-то аккуратно уложенные темно каштановые волны — сейчас торчали в разные стороны, спутанные, с какими-то узелками, которые мог оставить только человек, перебиравший их пальцами всю ночь.

Корни предательски светлели — блонда пробивалась наружу, и сейчас это выглядело не как стильный омбре, а как «девушка, у которой случилась тяжелая ночь и вообще-то жизнь».

Глаза. Господи, мои глаза. Голубые, как неаполитанское небо, говорила мама.

Сейчас они напоминали две лужи мутной воды после дождя — с красными прожилками и синевой под нижними веками. Синяки, блять.

Халат.

Я посмотрела вниз и меня чуть не вырвало.

Халат был испачкан. Не просто помят — испачкан. На животе, прямо поверх повязки, темнело пятно — моя кровь просочилась через марлю и въелась в синтетическую ткань.

Чуть выше — еще одно, поменьше. Его слезы? Мои? Я уже не понимала. В районе груди халат был влажным — он же терся об меня лицом, дышал, кусал пуговицы, говорил весь этот бред...

Я резко стянула халат через голову, едва не порвав рукав.

Швырнула его в угол. Белая ткань шлепнулась на пол и осталась лежать жалкой кучкой.

Под халатом — моя футболка, которую я надевала вчера под форму.

Та самая, простая белая майка. Сейчас она была перекошена, вытянута, и главное — на ней, прямо напротив живота, алело пятно. Кровь проступила и сюда.

Я задрала майку, сдирая повязку.

— Ах ты ж... — выдохнула я сквозь зубы.

Рана не кровоточила активно, но края воспалились, покраснели, и в центре этого безобразия темнела корка запекшейся крови.

Следы его зубов. Он впивался в меня так, будто хотел прокусить насквозь, добраться до внутренностей и сожрать что-то самое сокровенное.

Идеальный полукруг — как тавро, как клеймо, блять, собственности.

— Ублюдок, — прошептала я, но в голосе не было злости. Только усталость и какая-то липкая, противная обреченность.

Я включила воду в раковине. Ржавые трубы вздохнули, пару раз кашлянули и выдали тонкую струйку ледяной воды.

Я намочила бумажные полотенца и начала оттирать живот.

Холод обжег воспаленную кожу. Я зашипела, но продолжала тереть, сдирая засохшую кровь вместе с верхним слоем эпидермиса.

Мне нужно было стереть его. Убрать. Выжечь из-под кожи этот чертов отпечаток.

Не стиралось.

Я смотрела на рану и вдруг поймала себя на том, что пальцы дрожат, а в горле застревает ком.

Не от боли. От того, как отчетливо я вспомнила его лицо в момент укуса — закатившиеся от экстаза глаза, раздувающиеся ноздри, этот его жуткий, блаженный стон.

— Хватит, — сказала я вслух. Голос в пустой комнате прозвучал жалко.

Я нашла в шкафчике запасной халат. Чистый, накрахмаленный, пахнущий больничной стерильностью и хлоркой.

Надела, застегнула все пуговицы до самого горла, как броню.

Волосы кое-как стянула в тугой пучок на затылке — пусть торчат, плевать.

Подошла к зеркалу еще раз.

— Ты медсестра, — сказала я своему отражению. — Ты работаешь здесь. Ты лечишь людей. А он просто... просто пациент.

Отражение смотрело на меня скептически. Глаза говорили: «Ну-ну, давай, расскажи мне еще».

Из коридора донеслись шаги и приглушенные голоса — началась утренняя смена.

Скоро Лучия придет, будет трепаться про свои похождения, пить кофе и жаловаться на жизнь.

Скоро Джулия притащит свои ведра и швабры, будет греметь на весь этаж.

Скоро жизнь войдет в свое обычное, серое, предсказуемое русло.

[если вам нравится книга,ставьте пожалуйста в дальнейшем звездочки,помогая.И чтобы книга продвигалась.спасибо💘]
Мой тгк https://t.me/safaeliaraine,там будет вся прочая инфа