Крах непорочности.Оковы тьмы

Силуэт не двигался. Просто стоял и смотрел.

У меня похолодела спина.

Я рванула. Быстро, почти бегом, не оборачиваясь.

Ключи трясущимися руками впихнула в замок калитки, влетела во двор, захлопнула за собой дверь.

Сердце колотилось где-то в горле.

— Каспер! — выдохнула я в темноту двора.

Белая молния метнулась из тени. Доберман врезался в меня, едва не сбив с ног, и принялся облизывать руки, скулить, тереться мордой о колени.

— Кас, мальчик, — я рухнула на колени прямо на дорожку, обхватила его за шею и зарылась лицом в белую шерсть. — Господи, Кас...

Он лизал мои щеки, уши, шею — везде, где мог достать. Пахло от него псиной и домом. Безопасностью.

Я сидела на коленях посреди двора, обнимала своего пса и смотрела на калитку. За ней было темно и тихо.

Никого.

— Показалось, — прошептала я в шерсть Каспера. — Просто показалось.

Но внутри что-то сжалось в тугой узел.
Я вошла в дом. Каспер тенью скользнул за мной, когти цокнули по мрамору прихожей.

— Сейчас, мальчик, сейчас, — пробормотала я, скидывая кроссовки.

На кухне я первым делом засыпала ему корм в миску. Дорогой, премиальный, который выписывали из Милана.

Сверху кусочек сыра — баловство. Игрушку-пищалку бросила рядом. Он ткнулся носом мне в ладонь, благодарно лизнул и принялся за еду.

Я открыла холодильник.

Ровные ряды контейнеров. Овощи. Зелень. Вода. Ничего лишнего. Мать следила за этим строже, чем за своей внешностью.

Я взяла листья салата. Выложила на тарелку. Сбрызнула лимоном — чтоб хоть какой-то вкус был. Авокадо. Два маленьких кусочка. Нарезала тонко, почти прозрачно.

Села за стол.

Жевала медленно. Листья хрустели на зубах, лимон щипал язык. Авокадо таяло во рту — мягкое, жирное, почти запретное.

Я смотрела на второй кусочек и чувствовала, как внутри поднимается знакомая тошнота. Страх.

Что это слишком. Что отец узнает. Что мадам Лоран завтра потрогает живот и скажет: «Мягкая».

Я жевала и листала телефон. Инстаграм. Красивые картинки.

Еда, которую нельзя. Тела, которые надо. Люди, у которых всё хорошо.

Сообщение упало сверху. Неизвестный номер. Пустая аватарка.

«Черный лебедь ест мало... Плохо. Очень плохо. Кушай, птичка. А то крылья не поднимут»

Я замерла. Салат застрял в горле.

Написала: «Кто это?»

Прочитано. Тишина.

Номер пустой. Без имени. Без кода. Что за херня?

Я отложила телефон. Посмотрела на второй кусочек авокадо. Взяла его. Откусила. Маленький, жалкий укус.

И выкинула остальное в мусорку.

Встала. Подошла к весам. Они стояли в углу кухни, как памятник моей дисциплине. Я встала. Цифры мигнули.

69.5

На килограмм меньше. За два дня.

Я выдохнула. Выпила стакан воды. Потом еще один. Чтобы заполнить пустоту. Чтобы не думать о том, откуда этот псих знает про ворону и про то, как я ем.

Каспер закончил с едой, подошел, ткнулся мокрым носом в мою руку. Я погладила его по жесткой белой шерсти.

— Пойдем, Кас. Наверх.

На втором этаже было тихо. Родители либо спали, либо делали вид, что меня не существует. Лучший вариант.

Моя комната встретила меня розовым полумраком.

Шторы — тяжелые, золотистые — были слегка задернуты, пропуская свет уличного фонаря тонкими полосками.

Мебель вся в нежных тонах: кремовый комод, розовое кресло, пушистый ковер под ногами.

Кровать с балдахином. Моя девичья мечта, которую отец купил, чтобы я «выглядела соответственно».

Легкая ткань ниспадала с резных столбиков, создавая уютный кокон. Слишком сладкий. Слишком нежный. Для той, кем я была внутри.

Я прошла через комнату в ванную. Мрамор, зеркала, огромная белая ванна на львиных лапах.

Включила воду — горячую, почти обжигающую. Скинула топик, брюки, бинты с ног. Залезла в воду и закрыла глаза.

Вода смывала пот, усталость, страх. Но не его запах. Не его взгляд. Не сообщение.

Я терла кожу мочалкой, пока она не покраснела. Особенно там, где он лизал. Где кусал. Где оставлял свои безумные метки.

Вылезла через полчаса, замоталась в большое полотенце. В шкафчике висел шелковый халат — нежно-розовый, с кружевом по краям.

Мать выбрала. Я натянула его, чувствуя, как холодный шелк скользит по разгоряченной коже.

Вошла в спальню. Каспер уже лежал на кровати, развалившись поперек, положив морду на мою подушку. Белый доберман на розовом покрывале — зрелище то еще.

— Кас, ты обнаглел, — сказала я, но без злости.

Он вильнул хвостом, но даже не подумал двигаться.

Я подошла, присела рядом. Взяла влажные салфетки с тумбочки.

— Лапы давай.

Он послушно протянул переднюю лапу. Я протерла каждую подушечку, убрала грязь между пальцами.

Потом вторую. Морду — осторожно, вокруг носа и пасти. Каспер терпел, только фыркал иногда.

— Умница, — прошептала я, чмокнув его в лоб. — Самый лучший пес.

Я рухнула на кровать рядом с ним. Шелк приятно холодил тело, балдахин покачивался от сквозняка.

Каспер придвинулся, положил тяжелую голову мне на живот — прямо туда, где под халатом скрывался замотанный бинтами след от его укусов.

Я погладила пса по голове, глядя в потолок. Сообщение из ниоткуда жгло карман джинсов, оставленных в ванной.

— Он не мог, — прошептала я. — Он же в клетке. Под замком. В смирительной рубашке.

Каспер тихо зарычал. Не на меня — в пустоту.

— Знаю, мальчик. Знаю.

Я закрыла глаза. Завтра снова в «Белый исток». Завтра снова он.

Солнце ударило в глаза сквозь неплотно задернутые шторы. Я зажмурилась, перевернулась на другой бок, и тут же взвыл будильник.Время 6:15.

— Твою мать, — простонала я в подушку.

Тело было ватным. Глаза слипались, голова гудела — то ли от недосыпа, то ли от вчерашнего авокадо, то ли от всего сразу.

Каспер рядом заворочался, ткнулся мокрым носом мне в шею и тихо зарычал. Не зло — предупреждающе. Будто чуял что-то, чего не видела я.

— Знаю, мальчик, — прошептала я, переворачиваясь и обнимая его за шею. — Знаю.

Полежала минуту. Встала.

Ноги сразу напомнили о себе — замотанные пальцы ныли, ступни гудели.

Я проковыляла в ванную, плеснула в лицо ледяной водой. Посмотрела в зеркало.

Из отражения на меня смотрела смертница. Синяки под глазами — хоть в Инстаграм выкладывай как мастер-класс по бессоннице. Кожа бледная, губы обветренные.

— Красотка, — сказала я своему отражению. — Модель.

Открыла косметичку. Консилер — персиковый.

Нанесла под глаза, аккуратно растушевала подушечками пальцев. Стало чуть лучше. Не так страшно.

Волосы. Быстро собрала в высокий хвост, тугой, гладкий.

Несколько прядей у висков выпустила специально — чтобы смягчить лицо. Чтобы никто не спросил, почему я похожа на привидение.

Вышла в комнату. Сумка уже стояла собранная — я проверила ее вчера перед сном, как одержимая. Но рука сама потянулась снова.

Аптечка. Бинты. Пластыри. Сменная форма. Пуанты? Нет, пуанты не надо, сегодня смена, не тренировка. Телефон. Зарядка. Ключи. Документы.

Раз. Два. Три.

Все на месте.

— Тупица, — сказала я себе. — Три раза проверила.

Каспер не отходил. Он шел за мной по пятам из комнаты в ванную, из ванной обратно, на лестницу, в прихожую. Белая тень, которая не хотела отпускать.

— Кас, останься, — я присела перед ним на корточки, взяла его морду в ладони. — Охраняй дом. Я вернусь.

Он смотрел на меня янтарными глазами и не двигался. Потом лизнул руку и тихо заскулил.

— Ну пожалуйста, — прошептала я. — Со мной всё будет хорошо.

Он не ушел. Просто сел у двери и смотрел, как я обуваюсь.

Я вздохнула, чмокнула его в лоб и вышла.

Калитка. Улица. Утренний Неаполь просыпался, пахло кофе и выпечкой из ближайшей пекарни. Я остановилась на углу, снова открыла сумку.

Телефон. Ключи. Документы. Аптечка.

— Да что ж такое, — выдохнула я.

Закрыла. Открыла. Все есть. Закрыла. Пошла.

Дорога до «Белого истока» заняла минут двадцать. Я шла быстро, стараясь не смотреть по сторонам, не ловить взгляды прохожих, не думать о вчерашнем сообщении.

Солнце поднималось над холмами, обещая теплый день. А у меня внутри был лед.

Стеклянные двери клиники разъехались с тихим шипением. Запах хлорки, лекарств и — едва уловимо — лилий ударил в нос. Я сглотнула и пошла в раздевалку.

Комната персонала встретила меня пустотой и гулом ламп. Хорошо. Никого не надо видеть. Ни с кем не надо говорить.

Я открыла свой шкафчик. Внутри висели два халата — свежий, накрахмаленный, и тот, вчерашний, который я сунула в стирку. Достала чистый.

Разделась быстро. Механически. Топик полетел на скамейку, брюки следом.

Я натянула белые медицинские штаны — они сидели свободно, скрывая замотанные ноги. Потом футболка — тонкая, обтягивающая. И сверху халат.

Тот самый. Обтягивающий. Идеально сидящий.

Я посмотрела в зеркало на дверце шкафчика. Белый халат, тугой хвост каштановых волос, персиковый консилер под глазами. Ни следа вчерашней слабости. Ни следа страха.

Взяла планшет, проверила список назначений. Седативное для седьмой палаты палаты. Витамины. Свежие бинты. Все как обычно.

Дверь в раздевалку скрипнула. Я обернулась.

Лучия просунула голову, сонная, растрепанная, с кружкой кофе в руке.

— О, ты уже здесь, — зевнула она. — Слышала, наш псих опять буянил ночью? Санитары говорили, орал как резаный. Твою фамилию вызывал.

Я замерла на секунду. Потом пожала плечами.

— Обычное дело. Скоро привыкнут.

Лучия хмыкнула и скрылась.

А я прижала планшет к груди и вышла в коридор. Ноги сами несли меня к седьмой палате. Сердце колотилось где-то в горле.

Я знала, что увижу за дверью. Я знала этот взгляд. Я знала всё.

Новый главврач встретил меня в коридоре. Высокий, седой, с лицом, которое явно не помнило, когда в последний раз улыбалось.

Представился сухо — доктор Рицци. Из Рима. Сказал, что будет наводить порядок.

Сказал, что нас, стажеров, слишком много, что будет лично проверять отчетность.

Я кивала. Улыбалась дежурной улыбкой. Думала только об одном — скоро обход. Скоро та палата.

— Вы меня слышите, синьорина? — оборвал он мои мысли.

— Да, доктор Рицци. Всё поняла.

Он сверлил меня взглядом еще пару секунд, потом кивнул и ушел. Я выдохнула.

Взяла аптечку. Новую, свежую, полную бинтов и мазей. Планшет под мышку. И пошла.

Коридор блока «С» тянулся бесконечно. Лампы гудели. Где-то за дверями стонал пациент. Обычное утро в аду.

Седьмая палата. Я приложила карту. Замок щелкнул.

Он сидел на полу.

В углу, привалившись спиной к стене, поджав под себя длинные ноги в цепях. Смирительная рубашка болталась расстегнутая — видимо, ночью кто-то пожалел или не справился.

Торс голый, бледный, в синяках и свежих ссадинах. Темные волосы падали на лицо, закрывая глаза.

Он не шевелился. Просто сидел и смотрел в одну точку.

Я шагнула внутрь. Дверь закрылась за спиной.

И в ту же секунду он ожил.

Рванул с пола с такой скоростью, что цепи лязгнули оглушительно. Я не успела даже вдохнуть, как он оказался рядом.

Его руки — горячие, сильные — сомкнулись на мне, прижимая к груди. Он обнял. Не напал. Обнял.

Я замерла.

Он возвышался надо мной — огромный, дикий, пахнущий потом и железом.

Его подбородок уперся мне в макушку, руки сжали спину так, что хрустнули позвонки. Он дышал тяжело, рвано, будто только что пробежал марафон.

— Птичка, — выдохнул он мне в волосы. — Ты пришла. Ты живая. Ты здесь.

— Орион... — мой голос сел. — Отпусти. Немедленно.

— Не могу, — прошептал он. — Если отпущу — ты исчезнешь. А я без тебя не дышу.

Я уперлась ладонями в его голую грудь. Кожа под пальцами горела. Сердце колотилось так, что я чувствовала каждый удар.

— Сядь на койку, — сказала я жестко. — Сейчас же.

Он замер. Медленно отстранился, заглядывая мне в глаза. В его взгляде было столько голода, что у меня подкосились колени.

— Ты злишься? — спросил он тихо.

— Я работаю, — отрезала я. — Сядь.

Он сел. Послушно, как ребенок. На край койки, выпрямив спину, сложив руки на коленях. Цепи звякнули.

Я подошла к нему, поставила аптечку рядом. Достала антисептик, бинты, мазь.

— Футболку снимай, — сказала я, не глядя на него.

— Я без футболки, — усмехнулся он.

Я подняла глаза. Торс — да, голый. Синяки, ссадины, старые шрамы. Красиво. Страшно.

— Тогда сиди смирно.

Я взяла салфетку, смочила антисептиком и приложила к глубокой царапине на его плече. Он дернулся, но промолчал.

Я обрабатывала раны молча. Проводила салфеткой по ссадинам, мазала мазью, заклеивала пластырем.

Он смотрел на мои руки. На мои пальцы. На то, как они двигаются.

— Что вчера было? — спросила я ровно, не поднимая глаз. — Почему столько новых ран?

Тишина. Потом его голос — низкий, хриплый, с той самой безумной ноткой:

— Ты ушла. Я остался. Стены были слишком близко. Я хотел пробить их, чтобы добраться до тебя. Вместо стен — кости. Мои. Не жалей.

Я замерла с бинтом в руках. Посмотрела на него.

Он улыбался. Той самой ломаной, безумной улыбкой.

— Ты что, бился головой о стены?

— Нет, — он покачал головой. — Кулаками. Долго. Пока санитары не вкололи дрянь. Но я всё равно чувствовал тебя. Твой запах. Он был здесь.

Он ткнул пальцем себе в грудь, в район сердца.

— Я схожу с ума без тебя, птичка. Сильнее, чем обычно.

Я сглотнула. Продолжила бинтовать.

— Прекрати, — сказала тихо. — Прекрати себя калечить.

— Тогда не уходи, — выдохнул он. — Останься. Навсегда.

Я закончила с бинтами. Убрала всё в аптечку. Встала.

— Ты знаешь, что не могу.

— Знаю, — кивнул он. И вдруг схватил мою руку, прижал к своей щеке. — Но ты всё равно моя. Даже когда уходишь.

Я выдернула руку. Быстрее, чем нужно.

— Увидимся через четыре часа. Веди себя хорошо.

И вышла, пока не сорвалась. Пока не сделала что-то, о чем пожалею.

Дверь закрылась. За ней — тишина. А в груди — пожар. Я вышла из палаты и перевела дух.

Прислонилась спиной к стене, закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле.

Дальше по коридору. Палата восемь — проверить капельницу у старика с деменцией.

Палата девять — раздать таблетки. Палата десять — новый пациент, агрессивный, смотрит волком.

Я зашла. Мужчина лет сорока, лысый, с безумными глазами, метался по палате. Санитаров рядом не было. Конечно.

— Доброе утро, — сказала я максимально спокойно. — Вам пора принять лекарства.

Он замер. Посмотрел на меня. Потом на шприц в моей руке.

— Не подходи, — прорычал он.

— Я только...

Он рванул. Кулак прилетел мне в плечо — сильно, со всей дури. Я отлетела к стене, вскрикнув от боли. Шприц выпал, покатился по полу.

— Тварь! — заорал он, замахиваясь снова.

В палату влетели санитары. Скрутили его, прижали к полу, вкололи успокоительное.

Я сидела у стены, прижимая руку к ушибленному плечу, и смотрела, как он затихает.

— Синьорина, вы целы? — спросил один из санитаров.

— Да, — выдохнула я. — Нормально.

Поднялась. Плечо ныло, но двигалось. Жить буду.Я вышла в коридор и нос к носу столкнулась с ним.

Орион.

Стоял посреди коридора, прислонившись к стене, сложив руки на груди. На нем была больничная одежда — штаны и свободная футболка. Ни цепей. Ни смирительной рубашки. Просто стоял и смотрел на меня.

— Что за херня? — выдохнула я. — Тебя выпустили?

Он молчал. Его глаза — эти безумные карие глазищи — сканировали меня с ног до головы.

Потом остановились на плече. На том месте, куда прилетел удар.

Он шагнул ко мне. Я попятилась. Он шагнул еще. Я уперлась спиной в стену.

— Орион...

Он поднял руку. Медленно. Осторожно. Провел пальцем по моему плечу — там, где под халатом уже наливался синяк.

— Больно? — спросил он. Голос тихий. Слишком тихий.

— Нормально, — ответила я. — Отойди.

Он не отошел. Он прижал меня к стене. Всем телом. Горячим, твердым, пахнущим чем то его.

— Кто? — спросил он, и в этом одном слове было столько яда, что у меня свело живот.

— Пациент. Случайно. Орион, отойди, нас увидят...

— Пусть смотрят, — прошептал он мне в губы. — Кто посмел тронуть мое?

— Это работа, — я уперлась ладонями в его грудь. — Отпусти.

— Не могу.

Он наклонился к моему плечу. Прижался губами к ушибленному месту прямо через халат. Я чувствовала жар его рта даже сквозь ткань.

— Он умрет, — сказал он спокойно. Как факт. — Я убью его. Медленно.

— Орион, нет...

— Да, — он поднял глаза. В них горело то самое, от чего кровь стыла в жилах. — Ты моя. Только я имею право делать тебе больно. Только я имею право оставлять на тебе синяки. Поняла?

— Неадекватный.. — выдохнула я.

—Твой неадекватный, — поправил он. — И если еще кто-то посмеет тебя тронуть, я вырву ему руки. А потом ноги. А потом язык. Чтобы знал, как трогать чужое.

Я смотрела в его глаза и не узнавала человека. Там был зверь. Чистый, голодный, опасный зверь.

— Отпусти, — прошептала я. — Пожалуйста.

Он замер. Смотрел на меня долго-долго. Потом медленно отстранился.

Но руку с моего плеча не убрал. Гладил большим пальцем по ушибу, будто пытался забрать боль себе.

— Иди, — сказал он тихо. — Иди, птичка. Но помни: я рядом. Всегда рядом. Если кто-то еще посмеет...

— Я знаю, — перебила я. — Ты убьешь. Я поняла.

Он улыбнулся. Той самой ломаной, безумной улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось.

— Умница.

И ушел. Просто развернулся и исчез за поворотом. А я осталась стоять у стены, прижимая руку к плечу, и пыталась вспомнить, как дышать.

***

11:00. Ранний обед.

Лучия выручила — прикрыла меня на посту, пока я переводила дух. Сказала, что сама разведет всех по столовой, а я пока могу посидеть пять минут. Пять гребанных минут тишины.

Я сидела на диване в углу столовой, сжимая в руках протеиновый батончик.

Жевала механически, без вкуса, просто чтобы в желудок что-то попало. Вокруг лязгали подносы, шаркали тапки, бормотали пациенты. Обычный день в аду.

Краем глаза я заметила движение. Черное. У окна.

Я резко повернула голову.

Ворона. Сидела на подоконнике с той стороны стекла, наклоняла голову, смотрела прямо на меня. Черная, как смоль, глаза-бусины блестели.

Я моргнула. Ворона исчезла.

Никого. Пустой подоконник, серое небо за ним.

— Твою мать, — выдохнула я. — Совсем едет крыша.

Усталость. Точно усталость. Недосып, стресс, его безумные глаза — вот и мерещится всякое.

Я отвернулась, откусила еще кусок батончика.

И почувствовала его.

Взгляд. Тяжелый. Горячий. Прожигающий кожу сквозь халат.

Он сел рядом. Просто возник из ниоткуда, плюхнулся на диван вплотную, так что наши бедра соприкоснулись.

Я дернулась, но он перехватил меня за локоть. Легко. Не больно. Но железно.

— Тсс, птичка, — выдохнул он. — Не дергайся. Я просто сяду рядом. Посмотрю на тебя.

— Орион, — прошипела я, косясь по сторонам. — Здесь люди. Санитары. Тебя увидят.

— Пусть, — пожал он плечами. — Я имею право смотреть на свое.

— Я не твое.

— Тихо, — он приложил палец к моим губам. — Не порти момент.

Я замерла. Его палец пах антисептиком и им. Горячий. Сухой.

Он убрал руку и просто смотрел. На мое лицо. На глаза. На губы. На то, как я жую этот дурацкий батончик.

— Ешь, — сказал он. — Ты мало ешь. Я вижу. Ты худеешь. Мне не нравится.

— Следишь за мной? — выдохнула я.

— Всегда, — улыбнулся он. — Каждую секунду.

Я отвернулась, пытаясь сделать вид, что его нет. Жевала батончик, смотрела в стену.

А он сидел рядом и дышал. Просто дышал. Но от этого дыхания у меня мурашки бежали по коже.

— Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — спросил он тихо.

— Не хочу знать.

— Вижу ту, которая не сломалась, — продолжил он, игнорируя мой ответ. — Ту, которая ходит по этому аду в белом халате и делает вид, что ей не страшно. А ты боишься, птичка. Я чувствую твой страх. Он вкусный.

— Ты больной, — сказала я, не глядя на него.

— Да, — кивнул он. — И это знание — единственное, что у меня есть. Кроме тебя.

Он протянул руку и убрал прядь волос, упавшую мне на лицо. Медленно. Осторожно. Будто я была хрустальной.

— Если кто-то снова тронет тебя сегодня, я убью, — сказал он буднично. — Если кто-то посмотрит косо — убью. Если ты сама поранишься — убью себя. Поняла?

— Орион...

— Поняла? — перебил он, заглядывая в глаза.

— Поняла, — выдохнула я, лишь бы он заткнулся.

Он улыбнулся. Довольный, как кот, обожравшийся сметаны.

— Молодец..

И остался сидеть. Просто сидеть рядом, смотреть на меня и дышать. А я жевала батончик и чувствовала, как мир вокруг сужается до размеров этого дивана, его близости и этого безумного, обожающего взгляда.

Я поднялась. Хватит. Еще минута его близости — и я либо закричу, либо сделаю что-то, о чем пожалею.

— Мне пора, — бросила я, поправляя халат.

Не сделала и шага.Его рука метнулась быстрее, чем я успела дернуться.

Пальцы сомкнулись на моем запястье — горячие, сильные, безжалостные. Он дернул.

Я рухнула обратно. Но не на диван.

К нему на колени.

— Орион, твою мать! — зашипела я, пытаясь вскочить.

Не тут-то было. Его руки сомкнулись на моей талии мертвой хваткой. Я оказалась припечатана к его бедрам, чувствуя каждую мышцу, каждый напряженный камень под тонкой тканью больничных штанов.

— Тсс, — выдохнул он мне в лицо. — Не дергайся. Я просто хочу попробовать.

— Что попробовать? — выдохнула я, упираясь ладонями в его грудь.

Ответа я не получила.

Он впился в мои губы.

Не поцелуй — нападение. Жестко, жадно, собственнически. Его язык ворвался в мой рот, не спрашивая разрешения, смешиваясь с остатками батончика на моих зубах.

Я замычала, пытаясь оттолкнуть его, но он только сильнее прижал меня к себе.

Тогда я укусила.

Сильно. До металлического привкуса на языке.

Орион дернулся, но не отстранился. Наоборот — всосал мою нижнюю губу, забирая с собой капельки крови и крошки этого чертова батончика. Обвел языком место укуса. И только потом отпустил.

— Диетический, — сказал он, облизываясь. — Соевый. Без сахара. На хрена ты это ешь, птичка?

Я смотрела на него, тяжело дыша. На его разбитую губу, на капельку крови, выступившую в уголке рта. На безумный блеск в глазах.

— Отпусти, — прошептала я.

Вместо ответа его ладонь скользнула вниз. Сжала мой живот.

Прямо там, где под халатом пряталась мягкость, которую я ненавидела. Которую он уже пробовал на вкус.

— Мягкая, — выдохнул он, сжимая сильнее. — Самая мягкая. Самая живая. Зачем ты ее моришь голодом?

Я вцепилась в его запястье, пытаясь убрать руку. Бесполезно.

— Не твое дело.

— Мое, — он наклонился к моему уху, обжигая шепотом. — Всё, что касается тебя — мое. Твой живот. Твой голод. Твой страх. Твой гребаный диетический батончик, который ты жуешь, как мышка. Мне плевать, что там твой отец говорит про балет. Ты должна есть. Для меня. Чтобы было что сжимать,и трогать.

Я дернулась из последних сил. Он ослабил хватку ровно настолько, чтобы я могла вскочить. Идиотка. Попалась как дура.

Я рванула прочь, спотыкаясь о собственные ноги, хватаясь за стену.

— Аннабель! — крикнул он в спину.

Я замерла у двери. Не обернулась.

— Если я еще раз узнаю, что ты не ешь — привяжу тебя к кровати и буду кормить сам. Ложкой. Три раза в день. Поняла?

Я вылетела в коридор, не оборачиваясь. Сердце колотилось где-то в горле.

На губах всё еще чувствовался его вкус — кровь, батончик и безумие.

— Псих хренов, — выдохнула я, прижимая ладонь к губам.

За спиной, из столовой, донесся смех. Низкий, довольный, собственнический.

Он знал, что я услышу. Я влетела в ординаторскую и захлопнула дверь.

Прислонилась к ней спиной, закрыла глаза. Губы горели. Вкус его крови всё еще чувствовался на языке.

— Твою мать, Аннабель, — прошептала я. — Соберись.

Прошла к столу, рухнула на стул. Передо мной лежала стопка бумаг — ненавистная бюрократия, без которой в этом аду никуда.

Новый главврач, доктор Рицци, оставил список заданий на сегодня.

Я взяла ручку и начала.

Подписывать. Проверять. Снова подписывать.

Отчеты по медикаментам — кому, когда, сколько вкололи.

Седативные, антипсихотики, снотворное. Три раза проверить дозировки, чтобы никто не откинулся раньше времени.

Журнал наблюдений — заполнить динамику по каждому пациенту в моем блоке.

Кто спал, кто буянил, кто пытался член в розетку засунуть. Обычный день.

Планшет пиликнул — новое задание от Рицци. Я зевнула, растирая глаза, и начала читать.

Замерить температуру и давление в одиннадцатой, двенадцатой и четырнадцатой.

Проверить капельницы в седьмой, восьмой и девятой — убедиться, что никто не выдернул иглу и не истек кровью за ночь.

Собрать анализы у троих пациентов из блока «С» — тех, кто еще не научился писать на унитаз мимо.

Заполнить карты питания — кто ел, кто плевался, кто заныкал котлету под подушку.

Обычная рутина. Твою мать.

Я зевнула снова, чуть не вывихнув челюсть, и продолжила строчить.

Ручка скрипела по бумаге, глаза слипались, в голове было пусто и шумно одновременно.

Потом планшет снова завибрировал. Сообщение от Лучии: «Ты где? Тут в седьмой опять разнос. Он тебя зовет. Орет так, что стены трясутся».

Я замерла. Посмотрела на дверь.

— Блять, — выдохнула я. — Опять.

Допила остывший кофе одним глотком, схватила планшет и пошла. Снова. Всегда снова.

Я бежала по коридору, и каждый шаг отдавался пульсом в висках. Лучия не преувеличивала — грохот из седьмой палаты было слышно за километр. Лязг металла, мат, чей-то испуганный крик.

Дверь была открыта. Распахнута настежь, будто ее вынесли с мясом.

Я влетела внутрь и застыла.

Он стоял посреди палаты. Цепи, которыми он был прикован к кровати, валялись на полу — сорванные с мясом, болты вырваны из стены.

Рубашка висела лохмотьями, открывая голый торс, блестящий от пота.

В руке у него что-то блеснуло. Лезвие. Откуда, мать его, лезвие в психушке?!

Санитары — трое здоровых лбов — валялись у стен.

Один держался за челюсть и скулил, второй полз к двери, третий просто лежал и не шевелился.

— Орион, — выдохнула я, поднимая руки. — Положи. Сейчас же.

Он повернулся ко мне. Глаза — абсолютно черные, зрачки съели радужку целиком.

Дышал тяжело, грудная клетка ходила ходуном. Весь — один оголенный нерв, одна сплошная ярость.

— Ты ушла, — сказал он. Голос низкий, хриплый, нечеловеческий. — Ты ушла и не возвращалась. Час. Два. Где ты была, птичка?

— Работала, — я сделала шаг к нему. — Орион, положи лезвие. Пожалуйста.

— Работала, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — С кем? С кем ты была, пока я тут рвал себя на части?

— Орион...

— Где?! — рявкнул он, и эхо заметалось по палате.

Я дернулась. И в этот момент он шагнул ко мне. Быстро, как зверь.

Я не успела отшатнуться — только вскрикнула, когда его рука сжала мое запястье.

Лезвие полоснуло по другой руке. Не специально. Он просто задел меня, отводя руку. Но боль обожгла предплечье — острая, горячая.

— Ай, блин! — выдохнула я, прижимая рану ладонью.

Кровь просочилась между пальцев. Капнула на пол. Красная, яркая, на белом кафеле.

Орион замер. Лезвие со звоном упало на пол. Он смотрел на мою руку, на кровь, и его лицо... менялось. Ярость уходила, сменяясь чем-то другим. Чем-то страшным.

— Птичка... — выдохнул он.

Санитары за моей спиной зашевелились. Один попытался встать, второй доставал рацию.

— На помощь! В седьмую! — заорал кто-то.

Орион даже не обернулся. Он рванул ко мне, отшвырнул санитара, который попытался его схватить — тот отлетел к стене и сполз по ней. Схватил мою руку. Мою окровавленную руку.

— Убери, — прошептала я, пытаясь выдернуть. — Орион, убери...

Он поднес мою ладонь к лицу. Посмотрел на кровь. Медленно, очень медленно, наклонился и провел языком по ране.

Я зашипела от боли и неожиданности.

Он слизывал кровь. Каплю за каплей. Его глаза были закрыты, лицо расслабленное, почти блаженное. Будто он пил самое дорогое вино в мире.

— Где ты была? — спросил он тихо, не открывая глаз, продолжая вылизывать мою руку. — Я звал тебя. Я кричал. А тебя не было.

— В ординаторской, — выдохнула я. — Бумажки заполняла. Отчеты. Черт, Орион, убери язык, больно же...

— Больно, — повторил он, облизывая край раны. — Тебе больно. А мне? Ты знаешь, как мне больно без тебя? Каждая минута — ножом по сердцу.

— У тебя в руках был нож настоящий, идиот ты хренов!

— Для других, — он поднял глаза. В них не было раскаяния. Только голод. — Я бы не тронул тебя. Никогда. Это случайно.

— Случайно, — выдохнула я. — Отпусти. Сейчас санитары придут.

— Пусть приходят, — он снова припал к моей руке. — Я не отпущу. Ты моя. Ты всегда будешь моей.

В коридоре загремели ботинки. Много. Бегут.

Орион оторвался от моей руки. Посмотрел на меня. Взял мое лицо в ладони — перепачканные моей кровью, горячие.

— Ты придешь ко мне ночью, — сказал он. Не спросил. Утвердил. — Одна. Я должен убедиться, что ты цела. Что тебя никто не тронул, пока меня не было рядом.

— Ты никуда не уйдешь отсюда, — выдохнула я. — Тебя закуют обратно.

— Пусть, — усмехнулся он. — Я все равно выберусь. Я всегда к тебе выберусь.

Дверь распахнулась. В палату ворвались люди в броне, с дубинками и электрошокерами.

Орион отпустил меня. Поднял руки. Улыбнулся мне той самой безумной, ломаной улыбкой.

— До ночи, птичка. Я буду ждать.

Его скрутили. Повалили на пол. Надели наручники, потом смирительную рубашку, потом еще цепи.

Он не сопротивлялся. Просто смотрел на меня сквозь лес ног и дубинок.

***

И вот ночью я шла по коридору, и каждый шаг отдавался в ушах набатом. Рана на животе, стянутая тугой повязкой, ныла при каждом движении, напоминая о его зубах.

Я злилась на себя, я ненавидела свою слабость, но я пришла.

Пришла, потому что его угрозы в адрес Лучии и Джулии не были пустым звуком — в этом безумце жил макиавеллиевский расчет, смешанный с чистым хаосом.

Как он стал таким? Как этот человек, который должен был быть просто строчкой в медицинском журнале, превратил меня в центр своей вселенной?

Привязанность психа — это страшная вещь, она не знает границ, она впивается в тебя, как паразит.

Я тихо открыла дверь его палаты. Орион не метался, не звенел цепями.

Он сидел на койке, прямой и пугающе спокойный, будто чувствовал мой запах еще за три коридора до этого.

— Ты пришла, — выдохнул он, и в его голосе проскользнула такая неприкрытая, болезненная радость, что мне стало тошно.

— Видишь, птичка? Я был паинькой. Ни одной драки. Я ждал свою хозяйку.

Он послушно протянул руку, закованную в кандалы. Его кожа была бледной, вены четко проступали под светом моей дежурной лампы.

Его взгляд, темный и глубокий, теперь не пылал яростью — он пожирал меня с каким-то религиозным трепетом.

Он смотрел на мои губы, на воротник халата, на мои дрожащие пальцы.

Я молча достала иглу и штатив. Мои движения были точными, балетная выучка заставляла держать спину ровно, несмотря на боль. Я нашла вену и аккуратно ввела иглу.

— Больно? — спросила я машинально, настраивая капельницу.

— С тобой? — он издал тихий, хриплый смешок, от которого по коже пробежали мурашки. — С тобой даже смерть была бы сладкой, Аннабель. Посмотри на меня... не прячь глаза.

Он подался вперед настолько, насколько позволяли кандалы, и его дыхание коснулось моей щеки.

— Ты думаешь, это просто болезнь? — прошептал он, и его голос стал вкрадчивым, как у змеи. — Ты думаешь, я привязался к тебе, потому что ты меня лечишь? Маленькая, наивная девочка... Ты даже не представляешь, сколько лет я ждал, когда ты войдешь в эту дверь. Ты ведь даже не помнишь, как пахнет речная вода, правда?

Я замерла, закрепляя пластырь на его руке. Сердце пропустило удар. Что он несет? Какая река?

— Лежи смирно, Орион, — резко оборвала я его, чувствуя, как внутри нарастает паника.

— Капельница должна прокапать полностью.

— Я буду лежать, — он откинулся на подушку, не сводя с меня глаз. — Но ты останешься здесь. Пока последняя капля не упадет в мою кровь. Сядь рядом. Я хочу слышать твое сердце — оно сегодня стучит быстрее обычного. Ты боишься... или тебе нравится, что я так на тебя действую.?

[если вам нравится книга,ставьте пожалуйста в дальнейшем звездочки,помогая.Чтобы книга продвигалась.спасибо💘]

Мой тгк https://t.me/safaeliaraine,там будет вся прочая инфа