Крах непорочности.Оковы тьмы

Я влетела в комнату персонала, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться.

Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё плыло. Никого. Слава богу, никого.

Я сползла по двери на пол и замерла на несколько секунд, просто пытаясь вспомнить, как дышать.

А потом меня накрыло. Руки затряслись так, что я едва могла ими пошевелить.

— Аптечка... аптечка, твою мать, — прошептала я, заставляя себя подняться.

На ватных ногах доковыляла до шкафчика, вытряхнула содержимое аптечки прямо на стол.

Бинты, перекись, пластыри — всё смешалось в кучу. Я схватила перекись и, задрав разорванный халат, плеснула прямо на рану.

— А-а-а, сука! — зашипела я, впиваясь ногтями в край стола.

Боль была адской. Белая пена запузырилась на коже, смывая кровь и вместе с ней — его слюни.

Я схватила стерильную салфетку и начала яростно тереть рану, будто пыталась стереть не только его прикосновения, но и саму память о том, что произошло в этой чертовой палате.

— Блять, блять, блять... — шептала я, сдирая кожу.

Салфетка пропиталась розовым. Я отбросила её и схватила новую, продолжая тереть, пока края раны не побелели.

Только когда острая боль немного притупила внутреннюю дрожь, я остановилась.

Бинт. Нужен бинт. Я дрожащими пальцами размотала стерильный рулон и принялась заматывать живот.

Виток за витком, туго, почти до онемения. Белая лента скрыла багровые следы его зубов, но не могла скрыть того, как сильно дрожали мои руки.

Я завязала узел и откинулась на спинку стула, переводя дух. Взгляд упал на испорченный халат, валяющийся на полу.

Вся грудь и живот были в бурых пятнах, а в том месте, где он вцепился зубами, ткань превратилась в кровавое месиво.

— Стиралка... — вспомнила я.

Подскочила, запихнула халат в машинку, кинула туда же испачканные салфетки и нажала кнопку запуска.

Машинка загудела, набирая воду, и этот звук показался мне почти успокаивающим. Почти.

Я подошла к шкафчику и достала новый халат. Запасной. Тот самый, который выдали после повышения.

Ткань была чуть плотнее, крой — идеальный. Я натянула его прямо на голое тело, и когда застегнула последнюю пуговицу, зеркало напротив выдало мне жестокую правду.

Он обтягивал еще сильнее.

Я замерла, глядя на свое отражение. Халат мягко облегал грудь, подчеркивая талию и — о боже — этот дурацкий мягкий животик, который я ненавидела всей душой.

Тот самый, из-за которого отец каждое утро измерял мне талию сантиметром и цедил сквозь зубы:

«Балет — это дисциплина, Аннабель. Лишний грамм — лишний позор».

Я провела ладонью по животу, надавила. Под пальцами чувствовалась мягкость, которую я так старательно прятала под корсетами и голодовками.

Сколько раз я стояла перед этим зеркалом, втягивая живот до боли в ребрах? Сколько раз мать поджимала губы, глядя, как я жую яблоко на ужин?

— Почему я такая? — выдохнула я, и голос предательски дрогнул.

Слезы потекли по щекам. Я смотрела на эту мягкость, на этот «недостаток», и чувствовала, как внутри закипает ненависть.

К отцу. К матери. К этому гребаному балету. И к себе — за то, что позволяла им ломать себя.

Я всхлипнула, размазывая слезы по лицу, и вдруг в голове всплыл его голос. Ориона. Его безумный, хриплый шепот, когда он целовал мои пальцы:
«Такая нежная... как будто тебя соткали из лунного света...»

Он видел этот живот. Он трогал его. Он впивался в него зубами. И ему было плевать на сантиметр отца.

— Дура, — прошептала я своему отражению, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Просто дура.

Я отвернулась от зеркала, не в силах больше на себя смотреть. Взгляд упал на аптечку, на разбросанные бинты.

Внутри саднило. Не только там, где он укусил, — там, где-то глубже, куда не достать ни перекисью, ни бинтами.

Машинка всё еще гудела, отстирывая следы его безумия с моего халата.

А я стояла посреди комнаты и чувствовала, как его запах — этот проклятый мускус, металл и что-то острое, мужское — въелся в мою кожу так глубоко, что никакой стиркой его не вывести.

Я взяла телефон надо посмотреть время,включила.2:15 ночи. Экран телефона резанул по глазам.

13 апреля. Всего неделя в этом аду, а ощущение, что прошла целая жизнь.

Телефон завибрировал снова. Отец.

— В восемь тренировка. Не опоздай.

— Ок.

Я сбросила вызов. Коротко. По делу. Как он любит.

Встала. Поправила халат — этот чертов обтягивающий халат, который теперь казался второй кожей.

Подошла к шкафчику. Открыла. Руки двигались сами, на автопилоте.

Шприцы. Два. Один с седативным, второй с витаминным коктейлем. Ампулы.

Проверила дозировку. Бинты — свежие, стерильные. Спиртовые салфетки. Пластырь. Лоток.

Всё на месте. Всё как обычно.

Я закрыла шкафчик и вышла в коридор.

Ночной блок «С» встречал привычной тишиной. Гул ламп. Запах хлорки. Мои шаги — четкие, ровные — отдавались эхом от стен. Никаких эмоций. Никаких мыслей. Я просто шла.

Дверь его палаты. Щелчок ключ-карты. Замок пискнул, открываясь.

Я вошла.

В палате было темно. Только синий свет ночника у кровати третьего пациента — того, что так и не проснулся после той ночи. Тишина. Почти мертвая.

Орион сидел на своей койке. Прислонившись спиной к стене, поджав ноги в цепях.

Смирительная рубашка болталась на нем мешком, но он даже не пытался ее стянуть. Просто смотрел на дверь.

На меня.

Его глаза — эти безумные карие глазищи — вспыхнули, когда я вошла. Но я не встретилась с ним взглядом.

Я просто подошла к тумбочке, поставила лоток, начала раскладывать инструменты.

— Пришла, — сказал он. Голос хриплый, севший.

Я молчала. Открыла упаковку со шприцем. Набрала седативное. Проверила, нет ли пузырьков.

— Смотри на меня, — потребовал он.

Я не смотрела. Подошла к нему, взяла его руку. Горячая. Пульс бешеный. Перевернула, нашла вену. Протерла спиртом.

— Аннабель.

Укол. Плавно, до упора. Вытащила иглу, прижала ватку.

— Завтрак через два часа, — сказала я ровно. — Седативное подействует через пять минут. Спи.

Развернулась. Подошла к тумбочке, скинула использованный шприц в контейнер для острых отходов. Взяла бинты.

Подошла к нему снова. Перемотала свежие ссадины на запястьях — там, где цепи натерли кожу. Молча. Быстро. Четко.

— Птичка...

Я затянула бинт туже, чем нужно. Он дернулся, но промолчал.

— Что с тобой? — спросил он тихо. Не требовательно. Не безумно. Просто... тихо.

Я замерла на секунду. Посмотрела на свои руки. Белые, чистые, без единой эмоции. Подняла глаза на него. Впервые за этот обход.

— Я работаю, — сказала я. — Просто работаю.

Он смотрел на меня так, будто я ударила его по лицу. В его глазах мелькнуло что-то... боль? Обида? Я отвернулась.

Подошла к третьему пациенту, проверила капельницу. Всё в норме. Записала показатели в планшет.

За спиной — тишина. Тяжелая, давящая. Я чувствовала его взгляд кожей. Каждым сантиметром своего тела под этим дурацким обтягивающим халатом.

— Ты пахнешь по-другому, — вдруг сказал он. — Больничному мылу. И... ничем.

Я замерла с ручкой в руке.

— Ты ушла в себя, — продолжил он, и в его голосе появилась та самая ломаная, пугающая интонация. — Где ты, птичка? Вернись. Я не могу без твоего запаха.

Я дописала показатели. Закрыла планшет. Положила ручку в карман.

— Отдыхай, Орион. Увидимся через несколько часов.

Я пошла к двери, чувствуя, как его взгляд впивается мне в спину, прожигает халат, кожу, добирается до самого позвоночника.

— Аннабель, — позвал он. Не громко. Тихо. Почти жалобно.

Я остановилась у двери. Рука на ручке.

— Что?

Пауза. Тишина. А потом его голос — хриплый, севший, но с той самой ноткой безумия, от которой внутри всё сжималось:

— Ты все равно моя. Даже когда молчишь. Даже когда смотришь сквозь меня. Ты — моя.

Я вышла в коридор. Дверь лязгнула за спиной. Прислонилась к стене, закрыла глаза. В груди пульсировало что-то тяжелое, горячее, непонятное.

— Работай, Аннабель, — прошептала я себе. — Просто работай.
  
***
            
6:20 утра. Завтрак.

Блок «С» ожил. Лязг дверей, шарканье тапочек, бормотание. Пациентов выводили по одному, самых буйных — в сопровождении охраны.

Новенькие санитары, шестеро здоровых лбов, выстроились вдоль стен, как почетный караул. Свежая кровь. Наверное, после той ночи набрали.

Я сидела на диване в углу столовой. Ноги гудели после бессонной ночи, глаза слипались.

В руке — пластиковый стаканчик с остывшим кофе. Я просто смотрела. На лица. На руки. На то, как они жуют.

Ко мне подошел один из новеньких. Высокий, светловолосый, с глуповатой улыбкой. Такие обычно долго не задерживаются.

— Привет, — сказал он, присаживаясь рядом. — Ты та самая Аннабель? Которая ту ночь пережила?

Я повернула голову. Посмотрела на него. Просто посмотрела.

— Я, — ответила коротко.

Он улыбнулся шире. Дурак. Совсем дурак.

— Слышал, ты крутая. Если что, обращайся. Я Марко.

Я выдавила улыбку. Вежливую. Дежурную. Ту самую, которой меня научила мать для светских раутов.

— Приятно познакомиться, Марко.

Он еще что-то сказал, я не слышала. Кивала. Улыбалась. Потом он ушел. К своим. К остальным лбам.

И в ту же секунду я почувствовала это.Взгляд.
Тяжелый. Горячий. Прожигающий кожу сквозь халат.

Я подняла глаза.Он сидел за дальним столом, в самом углу. Орион. Седативное уже выветрилось, и он жевал что-то механически, не глядя в тарелку. Потому что смотрел на меня.

На его губах застыла улыбка. Не та, кривая и насмешливая, которую я уже знала. Другая. Спокойная. Почти ласковая.

И в этой ласке было столько безумия, что у меня похолодело внутри.

Он медленно, не отводя взгляда, взял нож. Обычный столовый нож, тупой, безопасный. Провел лезвием по столу. Легко, будто резал масло. Раз. Другой.

Потом поднял нож, посмотрел на него, облизал кончик лезвия и снова улыбнулся. Мне.

Я замерла. Кофе в руке остыл окончательно.

Он не сводил с меня глаз. Жевал. Улыбался. И в этой улыбке читалось всё: «Я вижу, как ты улыбалась ему. Я вижу, как он сел рядом. Я вижу всё. И я запомнил его лицо».

Нож лег на стол. Орион откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и просто смотрел. Спокойно. Почти нежно.

У меня свело желудок.

Я перевела взгляд на Марко. Тот стоял у раздачи, ржал с другими санитарами, абсолютно счастливый. Живой. Пока еще живой.

— Боже, — выдохнула я, ставя стакан на столик.

Руки дрожали. Опять.

Завтрак продолжался. Пациенты жевали, санитары следили, лампы гудели.

А я сидела на диване и чувствовала, как его взгляд вырезает на моей коже невидимые буквы.

«Только моя. Только для меня».

Я не оборачивалась. Но знала — он все еще смотрит. Я налила себе горячий чай.

Просто чтобы занять руки. Кофе уже не лез, а чай — он хотя бы грел. Ладони обхватили кружку, пар поднимался к лицу, и я на секунду прикрыла глаза.

Ноги гудели. Не просто гудели — выли. После бессонной ночи, после этой палаты, после всего — а  сегодня еще тренировка.

Мадам Лоран с ее бамбуковой палкой. Отец с его сантиметром. Балет, который высасывает жизнь по капле.

Я присела на подлокотник дивана. Просто чтобы дать ногам минуту отдыха. Одну гребаную минуту.

Подняла глаза.

Его не было.

Стол в углу пустовал. Тарелка нетронутая, стул задвинут. Орион исчез.

Я выдохнула. Расслабила плечи. Может, увели в душ. Может, в процедурную. Какая разница. Главное — не видеть этот взгляд.

— Скучаешь?

Шепот прямо в ухо. Горячее дыхание обожгло шею.

Я вздрогнула так, что кружка вылетела из рук. Кипяток плеснул через край, обжигая пальцы, запястье, капая на халат.

— Черт! — выдохнула я, прижимая обожженную руку к груди.

Он стоял за спинкой дивана. Наклонился так низко, что его лицо оказалось вровень с моим. Темные волосы упали на лоб, глаза — эти безумные карие глазищи — смотрели не на мое лицо. На руку. На красное пятно, расползающееся по коже.

Его улыбка исчезла. Мгновенно. Будто стерли ластиком.

— Что это? — спросил он тихо. Слишком тихо.

— Чай. Кипяток. Отвали, — я попыталась отодвинуться, но диван уперся мне в спину.

Он не отвалил. Он перегнулся через спинку, схватил мою руку раньше, чем я успела дернуться. Его пальцы — горячие, сильные — сомкнулись на моем запястье.

— Больно? — спросил он, глядя на краснеющую кожу.

— Пусти, — прошипела я, дергая руку.

Он не пустил. Вместо этого поднес мою ладонь к лицу. И лизнул.

Медленно. Осторожно. Кончиком языка проводя по обожженному месту. От запястья до середины ладони.

Я замерла. Воздух застрял в горле.

Он поднял глаза. В них не было безумия. Только что-то темное, тягучее, собственническое.

— Горячо, — сказал он, будто пробовал на вкус сам кипяток. — Тебе больно. Мне — нет. Я заберу твою боль.

— Ты псих, — выдохнула я.

— Да, — кивнул он, не отпуская руки. — Твой псих.

Он прижался губами к обожженному месту. Поцеловал. Легко, почти невесомо. Потом еще раз. И еще. Будто залечивал.

Я смотрела на его макушку, на темные волосы, на то, как напряжены его плечи под смирительной рубашкой, и не могла пошевелиться.

— Птичка, — выдохнул он мне в ладонь. — Моя маленькая глупая птичка. Обжигается. Плачет. А я тут, в клетке, и не могу поймать твои слезы.

Он поднял голову. Посмотрел мне в глаза.

— Если ты еще раз поранишься без меня, я вырежу эту кожу и съем. Чтобы боль осталась во мне. Ты поняла?

Я сглотнула. Кивнула. Сама не знаю зачем.

Он улыбнулся. Та самая улыбка — ломаная, безумная, обожающая.

— Умничка..

Он отпустил мою руку. И исчез так же внезапно, как появился. Растворился в толпе пациентов и санитаров, будто его и не было.

А я осталась сидеть на подлокотнике, прижимая облизанные пальцы к груди, и чувствовала, как на языке оседает привкус его слюны и моего страха.

***

Я вылетела из стеклянных дверей «Белого истока» и вдохнула. Воздух. Просто воздух. Без запаха хлорки, лекарств и его безумия.

— Боже, — выдохнула я, запрокинув голову к небу.

Неаполитанское утро встречало меня прохладой и редким солнцем. Всего семь утра, а я уже чувствовала себя выжатой до капли.

Черный автомобиль отца стоял у ворот. Сам он курил, прислонившись к капоту, и даже не взглянул на меня, когда я подошла.

Просто кивнул на заднее сиденье, где лежала моя сумка.

— Опоздаешь — сама виновата, — бросил он, затягиваясь.

Я молча села в машину.

Мы ехали молча. Он — за рулем, я — глядя в окно на просыпающийся город.

На холмы, на море, на этот вечный Везувий на горизонте. Красиво. А на душе — ни хрена.

Здание студии возникло перед нами минут через двадцать. Старый особняк, переделанный под балетный зал.

Высокие окна, лепнина, идеальный паркет внутри.

Я вышла, даже не попрощавшись. Отец и не ждал.

Внутри пахло деревом, пылью и канифолью. Родной запах. И чужой одновременно. Я поднялась на второй этаж, в раздевалку.

Комната была пуста. Только шкафчики, скамейки и огромное зеркало во всю стену.

Я разделась быстро. Механически. Стянула халат, в котором провела всю ночь, бросила в угол.

Надела белые колготки — тугие, гладкие, скрывающие синяки. Потом пачку. Не ту, концертную, а тренировочную — легкую, короткую, чтобы не мешала.

Пуанты.

Я взяла их в руки. Новые. Те самые, жемчужно-белые, с кристаллами.

Еще не убитые, не разношенные. Я сжала их в ладонях, чувствуя жесткую стельку, и на секунду зажмурилась.

— Просто работай, Аннабель, — прошептала я.

Надела. Затянула ленты крест-накрест на щиколотках. Туго, до онемения. Так, как любит мадам Лоран — чтобы кость чувствовала.

Встала, посмотрела в зеркало. Из отражения на меня смотрела балерина. Идеальная. Собранная. С тугой пучком каштановых волос и пустыми голубыми глазами.

— Красивая, — сказала я своему отражению. — Кукла.

И вышла в зал.

Зал встретил меня полумраком и холодом. Высокие окна пропускали серый утренний свет, падающий на идеальный паркет.

Станок вдоль стены. Рояль в углу. И мадам Лоран — статуя в черном, с бамбуковой тростью в руке.

— Опаздываешь, — сказала она, даже не обернувшись.

— Извините, мадам.

— К станку.

Я встала. Первая позиция. Носки вместе, пятки врозь. Спина прямая, плечи вниз, макушка в небо. Тело вспомнило само.

Мадам Лоран подошла сзади. Ее руки — сухие, жесткие — легли на мои плечи, надавили, заставляя опустить их еще ниже. Потом скользнули к талии, сжали.

— Мягкая, — сказала она с отвращением. — Ты что, ела на ночь?

— Нет, мадам.

— Тогда почему здесь есть что жать?

Я молчала. Терпела.

Она отошла, взяла трость и ткнула мне под колено, заставляя выпрямить ногу до хруста.

— Плие. Медленно. И не смей отрывать пятки.

Я начала. Demi-plié, grand-plié. Медленно, тягуче, как патока. Ноги гудели, мышцы протестовали после бессонной ночи, но я держалась. Надо. Надо.

— Хватит разогрева, — оборвала мадам Лоран через десять минут. — Садись на шпагат.

Я опустилась на пол. Правую ногу вперед, левую назад. Села неглубоко — мышцы не пускали.

Она подошла. Встала сзади. Положила руки мне на плечи.

— Расслабься, — сказала она. И надавила.

Я зашипела. Боль прошила бедро от паха до колена. Шпагат стал глубже. На сантиметр. На два.

— Терпи, — приказала она. — Ты не нежная барышня, ты балерина.

Она надавила сильнее. Я вцепилась пальцами в паркет, чувствуя, как слезы подступают к глазам.

Пятка левой ноги — та, которой он касался, которую гладил, кусал — горела огнем.

— Ниже, — потребовала мадам Лоран.

Она навалилась всем весом. Я закричала. Коротко, сдавленно, закусив губу. Шпагат стал идеальным. Поперечные ниточки мышц натянулись до звона.

— Вот так, — удовлетворенно сказала она, отпуская меня. — Теперь держи сама. Три минуты.

Я сидела на этом гребаном шпагате, слезы текли по щекам, смешиваясь с потом, а перед глазами стояло одно — его лицо. Ориона. Как он лизал мою обожженную руку и шептал: «Я заберу твою боль».

— Забрал бы, — прошептала я в пустоту зала. — Забрал бы, псих хренов.

— Что ты сказала? — рявкнула мадам Лоран из угла.

— Ничего, мадам. Три минуты. Я считаю.

Три минуты прошли. Ад закончился.

Я выдохнула, медленно собирая ноги, чувствуя, как каждая мышца вибрирует от перенапряжения. Встала. Ноги дрожали, но я держала спину. Всегда держать спину.

— К станку, — скомандовала мадам Лоран. — Battements tendus.

Я встала, взялась левой рукой за станок. Правая нога в позицию. Носком в пол.

— Начали.

Я пошла. Носком вперед, в сторону, назад. Четко, ровно, как заведенная кукла. Нога скользила по паркету, оттягивая подъем до хруста в косточках. Раз, два, три, четыре.

Трость стукнула по задней поверхности бедра.

— Выше подъем! Ты спишь, Аннабель?

Я стиснула зубы и сделала еще выше. До боли. До слез под веками.

— Хорошо. Двадцать раз. Быстро.

Я ускорилась. Нога мелькала вперед-назад, вперед-назад, а трость то и дело касалась то икры, то ягодицы, то поясницы — поправляла, била, заставляла держать форму.

Потом другая нога. Потом снова. Battements tendus, battements jetés, ronds de jambe par terre — все по кругу, все под ее мерный счет и редкие удары тростью, от которых на коже оставались красные полосы.

Я превратилась в машину. Ноги двигались сами, руки держали позиции, голова была пустой и чистой.

Никаких мыслей. Никакого Ориона. Только боль в мышцах и счет мадам Лоран.

— Хватит, — сказала она наконец. — Перерыв пять минут. Потом середина.

Я кивнула, отошла к окну, сделала глоток воды из бутылки. Тело горело, но внутри было пусто и спокойно.

Балет всегда так действовал — выжигал все лишнее каленым железом.

— Музыку, — крикнула мадам Лоран пианистке в углу.

Та заиграла. Что-то знакомое, быстрым темпом. Кажется, Чайковский. Опять.

Я вышла на середину зала. Встала в четвертую позицию, подняла руки в подготовительное положение.

Мадам Лоран прошлась вокруг меня, тростью поправила лопатки, надавила на живот, заставляя втянуть до ребер.

— Начали.

И я полетела.

Grand battements — нога взлетала выше головы, с хлестким движением, сбрасывая напряжение.

Прыжки — я отрывалась от пола, зависала на долю секунды и снова приземлялась в идеальную позицию. Вращения — пируэты, один за другим, мир вокруг превращался в размытое пятно.

Трость то и дело касалась то колена, то локтя, то талии — поправляла, била, заставляла быть лучше. Я терпела. Я всегда терпела.

— Хорошо, — вдруг сказала мадам Лоран, когда я закончила очередную связку. — Сегодня ты злая. Мне нравится. Злость дает форму.

Я остановилась, тяжело дыша, и посмотрела на нее.

— Запомни это чувство, — сказала она, ткнув тростью мне в грудь. — Злость на себя — лучший педагог. А теперь растяжка и домой.

Я опустилась на пол в последний шпагат. Уже без ее помощи, сама. Глубже, глубже, до пола пахом. Боль была привычной, почти родной.

— Завтра в это же время, — бросила мадам Лоран, выходя из зала. — И меньше жри на ночь.

Дверь закрылась. Я осталась одна.

Растяжка закончена, можно собираться. Скоро снова в «Белый исток». Скоро снова он. Я рухнула.

Не на колени — просто сложилась, как марионетка, у которой обрезали нитки.

Спина ударилась о холодный паркет, руки раскинулись в стороны, и я уставилась в высокий потолок балетного зала.

Слезы потекли сами. Без звука. Без всхлипов. Просто соленые дорожки от висков к ушам, впитывающиеся в волосы.

Я лежала и смотрела в потолок. На лепнину. На трещинку в углу. На то, как серый свет из окон медленно желтеет — вечереет.

— Дура, — прошептала я в пустоту. — Просто дура.

Вытерла слезы тыльной стороной ладони. Села. Потянулась к пуантам.

Ленты распустились легко, будто сами хотели меня отпустить. Я стянула правый пуант и замерла.

Носок колготок пропитался багровым. Кровь проступила сквозь ткань, затекла между пальцев, засохла коркой на ногтях. Я стянула левый — то же самое.

— Красиво, — сказала я своим ногам.

Сняла колготки. Пальцы были стерты в мясо. Кожа слезла лохмотьями, открывая розовую, саднящую плоть. Кровь все еще сочилась из свежих мозолей.

Я достала из сумки аптечку. Ту самую, которую теперь таскала везде. Бинты, пластыри, мазь.

Обработала перекисью. Зашипела, закусила губу. Пена запузырилась, смывая грязь. Потом мазь — толстым слоем, чтобы хоть немного притупить боль.

Бинты. Я замотала каждый палец по отдельности, потом стопу целиком. Белые, чистые, аккуратные.

А сверху — пластыри. Розовые. Смешные, дурацкие, с какими-то цветочками.

Я посмотрела на свои замотанные ноги и вдруг улыбнулась. Криво, через силу.

— Симпатично, — сказала я вслух.

Встала. Ноги в бинтах непривычно распухли, но в кроссовки влезли. Я собрала вещи, бросила окровавленные колготки в пакет — дома постираю, чтобы мать не видела.

В примерочной быстро натянула топик — черный, обтягивающий, с тонкими бретельками.

Сверху легкие брюки, широкие, скрывающие замотанные ноги. Посмотрела в зеркало.

Из отражения смотрела девушка с пустыми глазами и влажными после слез ресницами. Красивая. Сломанная.

— Иди уже, — сказала я ей.

Телефон пиликнул. Отец: «Машина занята. Иди пешком. Заодно похудеешь».

Я сглотнула. Сунула телефон в карман. Взяла сумку, накинула на плечо и вышла.

Улица встретила меня вечерним холодом и запахом выхлопных газов. Неаполь жил своей жизнью — гудели машины, орали где-то дети, пахло пиццей и морем.

Я шла быстро. Старалась ни о чем не думать. Просто считала шаги. Раз, два, три, четыре. Ноги в кроссовках ныли, но бинты держали.

Уже начало смеркаться, когда я свернула на свою улицу. Фонари зажглись, разбрасывая желтые круги по тротуару.

Я почти дошла до калитки, когда почувствовала это.

Взгляд.

Тяжелый. Липкий. Пробирающий до костей.

Я замерла на секунду, потом медленно повернула голову.

Фонарь на углу горел тускло, выхватывая из темноты чей-то силуэт. Человек стоял неподвижно, прислонившись к стене.

Рядом с ним — ворона. Сидела на фонарном столбе прямо над его головой и смотрела на меня. Черная, как сама ночь.

[если вам нравится книга,в дальнейшем ставьте пожалуйста звездочки,помогая продвигать.Спасибо🤍]
Подписывайтесь на мой телеграмм канал — @safaeliaraine