Крах непорочности.Оковы тьмы

Коридор блока «С» ночью выглядел как декорация к низкобюджетному хоррору:

лампы неприятно гудели, а белый глянец стен отражал мою собственную тень, которая казалась слишком дерганой. Я дошла до массивной двери с цифрой «7». Сердце ухнуло куда-то в район желудка, когда я приложила ключ-карту. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Я вошла. Палата была огромной, разделенной на зоны прозрачными перегородками из пуленепробиваемого стекла — или что они там используют, чтобы эти звери не разнесли всё к чертям.

Пахло озоном и чем-то приторно-сладким, вроде освежителя «горный воздух», который пытался скрыть запах пота и химии.

Пациентов было трое. Один сидел в углу, раскачиваясь и что-то бормоча под нос, второй спал, отвернувшись к стене.

А в самом центре, на широкой койке, сидел он. Орион. Номер 0-42. Его руки были свободны, но на щиколотках поблескивали тяжелые магнитные браслеты.

Он даже не шелохнулся, просто смотрел в потолок, выставив напоказ свои острые скулы.

— О, новенькая? Наконец-то, я думала, меня тут одну сожрут, — раздался шепот справа.

Ко мне подошла невысокая девчонка с растрепанными темными волосами. Ее халат был на пару размеров больше, а на бейджике значилось: «Лучия». Выглядела она так, будто не спала неделю и выпила ведро эспрессо.

— Я Лучия, — представилась она, нервно поправляя очки. — Слушай, Аннабель, да? Короче, расклад такой: те двое — тихие, если их не трогать. Но вот этот...он орион— она кивнула в сторону Ориона и понизила голос до едва различимого шепота. — С ним осторожнее. Он сегодня днем чуть не прибил двоих санитаров. Говорят, он из «этих»... ну, ты поняла. Неаполь — город маленький, слухи ходят.

Я кивнула, стараясь сохранять лицо «железной леди», хотя внутри всё вибрировало от его присутствия.

— Мне нужно проверить назначения. Уколы, показатели? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Ага, — Лучия протянула мне металлический планшет. — У 0-42 по графику седативное. Доктор Ворт настаивала на двойной дозе, но он, зараза, таблетки выплевывает, так что только внутримышечно. Удачи тебе его уколоть, я лично боюсь к нему даже на метр подходить.

Она всучила мне лоток со шприцем и ампулами.
— Я пока пойду проверю показатели у «молчуна» в углу, — бросила она и почти бегом скрылась за перегородкой.

Я осталась стоять с этим треклятым лотком в руках. Орион медленно, пугающе плавно повернул голову в мою сторону. Его карие глаза хищно блеснули в полумраке палаты.

— Ну же, Аннабель, — его голос был низким, с той самой хрипотцой, от которой по спине бежали мурашки. — Подойди поближе. Неужели ты боишься своей «птички»?

Я смотрела на него, не мигая. В балетном классе нас учили держать лицо, даже когда пальцы в кровь разбиты о пуанты, так что изобразить ледяное спокойствие перед каким-то психом — задача выполнимая.

Я слегка сузила глаза, изучая его так, словно он был не каким то психом в завязке, а неудачным эскизом на полях тетради.

— Орион, значит? — я выдавила короткую, сухую усмешку, в которой сквозила чистая ирония. — Знаешь, для созвездия ты слишком много времени проводишь на полу, прижатый охраной. Спустись на землю, «герой».

Лучия в углу икнула от неожиданности, а я, не дожидаясь его реакции, развернулась к стерильной полке. Мои движения были резкими, четкими. Щелчок ампулы — чистый, сухой звук. Я вогнала иглу в стекло, втягивая прозрачную дрянь в шприц.

— Послушай меня внимательно, 0-42, — я обернулась, держа шприц вертикально и выбивая из него лишний воздух. Капля седативного сорвалась с иглы. — Мне плевать, кто ты там на улицах Неаполя. Здесь ты — пациент, а я — та, у кого в руках игла. И если ты дернешься, я вколю это так, что ты будешь пускать слюни до следующего апреля. Тебе ясно?

Я подошла к его койке, нарушая ту самую «безопасную дистанцию», о которой ныла Лучия. От него пахло не болезнью, а чем-то острым, мужским — кожей и опасностью. Я чувствовала его взгляд на своих губах, на скулах, но не отвела глаз.

— Руку. Живо, — скомандовала я, нависая над ним. Мой голос звучал наглее, чем я сама от себя ожидала. Внутри всё вопило: «Беги, дура!»,
но кровь моего отца, человека, который никогда не отступал, сейчас бурлила в венах, выжигая страх.

Орион медленно, почти лениво, протянул руку, не сводя с меня своих карих глаз, в которых сейчас плясали черти.

— А у тебя есть зубки, Аннабель, — пророкотал он, и уголок его губ едва заметно дернулся вверх. — Давай, делай свое дело. Только не надейся, что химия заставит меня забыть твое имя.

Я присела на край его койки, стараясь игнорировать то, как опасно прогнулся матрас под моим весом и как близко оказалось его колено к моему бедру.
Перехватила его тяжелую, горячую руку и грубовато развернула её внутренней стороной локтя вверх. Кожа у него была чистая, без следов типичного наркомана — только старые шрамы.

Орион не сопротивлялся. Он просто смотрел на меня в упор, ловя каждое мое мимолетное движение, словно пытался запомнить изгиб моих бровей.

Я приложила спиртовую салфетку, ощущая под пальцами перекаты жестких мышц, и аккуратно, но уверенно ввела иглу.

Когда поршень дошел до упора, Орион вдруг резко втянул воздух сквозь зубы и скривился, будто я ему не витамины вколола, а кусок арматуры всадила.

— Твою мать... — прошипел он, подавшись вперед.

Я замерла, не вынимая иглы, и вопросительно выгнула бровь. В моем взгляде читалось нескрываемое:

«Серьезно? Ты, огромный бугай, которого вчетвером скручивали, боишься тонкой иголочки?»

Заметив мой скепсис, Орион мгновенно расслабился. Его лицо разгладилось, и он нагло, по-хозяйски мне подмигнул.

— Больно скучно мне тут, маленькая птичка, — хмыкнул он, откидываясь на подушку. — Развлекаюсь как могу. А ты неплохо справляешься. Рука легкая.

— Поговори мне еще, — буркнула я, выдергивая шприц и прижимая ватку к проколу чуть сильнее, чем нужно. — Развлекайся со стенами, 0-42. У меня еще много дел.

Я встала, чувствуя, как его насмешливый взгляд буквально прожигает дыру в моем халате пониже спины. Сердце колотилось в горле, но я заставила себя идти ровно, сохраняя балетную осанку.

Подойдя к лотку, я скинула использованный инструмент и взяла новый шприц с витаминным коктейлем для второго пациента.

Тот, что сидел в углу, продолжал что-то невнятно бормотать, раскачиваясь вперед-назад. Вид у него был жалкий, полная противоположность Ориону.

Я подошла к нему, настраиваясь на очередную порцию медицинского «веселья».

— Ну что, «философ», твоя очередь, — негромко сказала я, стараясь не напугать бедолагу, хотя краем уха всё еще ловила каждое движение, доносившееся со стороны койки номер семь.

Я присела рядом с «философом», стараясь двигаться максимально мягко.
Мужчина затих, перестал раскачиваться и уставился на меня мутными, подернутыми пеленой глазами.

— Ну же, всё будет быстро, — пробормотала я, потянувшись к его предплечью.

Всё произошло в доли секунды. Стоило моим пальцам коснуться его кожи, как этот доходяга срывается с катушек. Его челюсть щелкнула, как капкан, и я почувствовала острую, пульсирующую боль в основании ладони.

— Твою мать! — выдохнула я, резко отдергивая руку.

Этот урод вцепился в меня так, что едва кусок мяса не вырвал. Ладонь мгновенно залило кровью. Лучия, которая до этого момента казалась испуганной мышкой, срезала пространство палаты за секунду.

Она подлетела к нему сзади и с каким-то профессиональным остервенением вогнала шприц прямо в шею.

Пациент взвыл — звук был такой, будто резали свинью, — дернулся и начал медленно оседать на пол, пока Лучия продолжала давить на поршень.

Я стояла, прижимая раненую руку к груди, чувствуя, как по пальцам стекает горячая, густая кровь. Сука, больно-то как. Я подошла к металлическому столу, схватила спиртовую салфетку и, шипя от боли, начала вытирать багровые разводы.

Нужно было слить остатки из шприца, но руки слегка подрагивали — не от страха, от чистой, незамутненной злости.

— Плохое начало для карьеры спасительницы, — раздался за спиной низкий, рокочущий голос Ориона.

Я обернулась. Он даже не шелохнулся, но его взгляд был прикован к моей окровавленной руке. В его глазах не было сочувствия — только какая-то мрачная, хищная ирония.

— Видишь, Аннабель? — он прищурился, и в полумраке его карие глаза казались почти черными. — В этом месте зубы есть даже у тех, кто не умеет говорить. Зря ты подставила свою нежную шкурку. Здесь кровь чувствуют за милю... и поверь, она тут возбуждает гораздо сильнее, чем твой балетный шаг.

Он медленно облизал губы, и от этого жеста у меня по спине пробежал уже не холод, а настоящий мороз.

— Тебе стоит быть осторожнее с теми, кого ты пытаешься «лечить», — добавил он, понизив голос до интимного шепота. — Некоторые здесь сидят не потому, что больны, а потому, что им нравится вкус чужого страха.

— Заткнись, 0-42, — огрызнулась я, швыряя пропитанную кровью салфетку в корзину. — Или следующую дозу я вколю тебе прямо в твой длинный язык.

Орион наблюдал за тем, как я вытираю кровь, с каким-то плотоядным интересом.

Когда наши взгляды встретились, он медленно, вызывающе провел кончиком языка по верхней губе, а затем, не сводя с меня глаз, сделал короткий, недвусмысленный жест рукой — прижал два пальца к губам и резко отбросил их в мою сторону, будто слизывая капли моей крови с воздуха. Это было настолько грязно и интимно, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Пошел ты к черту, Орион, — выплюнула я, чувствуя, как лицо заливает жар не то от злости, не то от его наглости. — В следующий раз я принесу ветеринарный транквилизатор. Специально для таких кобелей, как ты.

— Идем, Аннабель, скорее! У тебя рука вся в крови, надо зашить или хотя бы заклеить, — Лучия, тяжело дыша после «усмирения» соседа, схватила меня за здоровый локоть и буквально потащила к выходу.

Я не оборачивалась, но его голос настиг меня уже у самого порога. Он был тихим, вкрадчивым, но прорезал тишину палаты, как бритва — плоть.
— Не беги так быстро, маленькая птичка... Я всё равно приду за тобой. Ты же знаешь, я всегда нахожу то, что мне приглянулось.

Я резко нажала на выключатель у двери. Щелчок — и палата погрузилась в густую, вязкую темноту, в которой растворился его силуэт, но не его присутствие.

Мы вышли в коридор. Лучия нервно тыкала в кнопки на стене, отключая основное освещение блока «С». Один за другим длинные ряды ламп гасли, оставляя лишь тусклые синие ночники у пола.

Мы шли в полумраке, и звук наших шагов — быстрый, рваный топот Лучии и мой четкий, стук — гулко отдавался от стерильных стен.

— Он псих, — шептала Лучия, оглядываясь через плечо. — Он реально опасен. Ты видела, как он на тебя смотрел? Как будто ты — стейк на тарелке. Нам нельзя оставаться с ним наедине, Аннабель. Никогда.

Я молчала, прижимая окровавленную салфетку к ладони. Боль была тупой и пульсирующей, в такт ударам сердца.
Мы шли по бесконечным, сужающимся коридорам, погружая «Белый исток» в ночной сон.

Процедурная встретила нас резким запахом йода и ослепительным светом ламп, от которого после полумрака коридоров зарезало глаза.

Лучия усадила меня на высокий табурет и трясущимися руками начала доставать перекись.

За столом в углу уже сидели Джулия и Мартин. Мартин выглядел так, будто его только что пропустили через центрифугу, а Джулия мелкими глотками пила ледяную воду из пластикового стаканчика.

— Тебя тоже «приветствовали»? — Мартин кивнул на мою окровавленную ладонь, горько усмехнувшись. — Добро пожаловать в ад, Аннабель. Тут у них, кажется, вместо ужина сегодня была ярость.

— Этот «философ» из седьмой... — начала Лучия, выливая перекись мне на рану. Я зашипела, впиваясь ногтями свободной руки в край стола. — Он просто вцепился в неё! Я едва успела...

Договорить она не успела.

Тишину блока разорвал крик. Это не был вопль боли или страха — это был утробный, нечеловеческий звук, который перешел в захлебывающийся хрип.

Следом за ним раздался тяжелый, влажный удар, будто на пол бросили огромный кусок сырого мяса, и скрежет рвущейся ткани.

Мы подскочили одновременно. Джулия выронила стакан, и вода беззвучно потекла по линолеуму.

— Это в седьмой! — выдохнул Мартин, и мы, не сговариваясь, бросились обратно.

Когда мы ворвались в палату, я на секунду забыла, как дышать. Свет ночников выхватывал из темноты нечто, что мозг отказывался воспринимать.

Там, где раньше сидел «философ», теперь было кровавое месиво.
Фарш.

От человека не осталось ничего узнаваемого — просто груда переломанных костей и разорванной плоти, размазанная по белым стенам. Запах железа ударил в нос так сильно, что к горлу подкатила тошнота.

Джулия сорвалась на ультразвуковой крик.
— Боже! О боже! Врача! Охрану! — она развернулась и, спотыкаясь, вылетела в коридор, зовя на помощь.

Третий пациент забился под кровать в дальнем углу, скуля, как побитый пес. А в центре этого кровавого круга, прямо на полу, сидел Орион.

Его белая пижама была залита багровым, волосы налипли на лоб.

Он сидел в расслабленной, почти будничной позе, и медленно, с каким-то гурманским наслаждением, облизывал кровь со своих длинных пальцев.

Когда свет от дверей упал на него, он медленно поднял на меня взгляд своих карих глаз. В них не было безумия. Там была холодная, расчетливая сытость хищника, который наконец-то получил то, за чем пришел.

— Я же говорил тебе, птичка... — пророкотал он, и кровавая улыбка исказила его идеальное лицо. — Здесь кровь чувствуют за милю. А этот... он просто слишком громко думал.

если вам нравится книга,ставьте пожалуйста звёздочки за главы, — так вы помогаете ей продвигаться.Спасибо
Подписывайтесь на мой телеграмм канал — @safaeliaraine