Глава 9.Святая.А
Прошло четыре дня, но я чувствовала себя так, будто меня пропустили через мясорубку.
Сон не приносил облегчения — в нем я постоянно видела летящие белые лепестки и слышала скрежет лифта. Отдохнуть мне дали всего пару суток, и то под вечным надзором.
Я подошла к окну своей комнаты, где тяжелые золотистые шторы были плотно задернуты, отсекая солнечный Неаполь.
В моей комнате всё было таким уютным, нежно розовым, как зефир: мебель, ковер, подушки. Мой маленький девичий рай, который теперь казался мне склепом.
На комоде стояла ваза. Те же самые цветы. Белые лилии, чей аромат теперь вызывал у меня тошноту. Но в этот раз что-то было не так.
Я подошла ближе и почувствовала, как сердце пропустило удар. На белоснежных лепестках застыли свежие капли крови. Рядом, поблескивая в полумраке, лежала та самая серебряная булавка-череп.
Я не закричала. Сил на крик не осталось. Я просто тяжело выдохнула, чувствуя, как по спине пробежал холод. Он был здесь. В моем доме, который отец охранял как крепость. Или его люди.
Я механически взяла расческу и начала причесывать свои темные волосы, глядя в зеркало на свое бледное лицо. Голубые глаза казались огромными на исхудавшем лице. Я почти не ела с той ночи. Аппетит исчез вместе с чувством безопасности.
Живот сводило от голода, и я решилась выйти на кухню. Но стоило мне спуститься, как я наткнулась на мать. Она стояла у стола, холодная и идеальная, как фарфоровая статуэтка.
— Мама, я хочу поесть... — тихо сказала я. — У меня кружится голова.
Она даже не повернулась. Просто пододвинула ко мне стакан воды.
— Через два часа репетиция, Аннабель. Твой педагог жаловалась на твою «тяжесть» в прыжке. Лишние сто грамм — это провал. Пей воду.
Два дня без еды. Два дня на одной воде и страхе. Я посмотрела на стакан, и мне захотелось разбить его о стену.
Мои родители были опасны до мозга костей — дисциплина и контроль превыше всего, даже если их дочь падает в обморок.
Я молча взяла стакан, чувствуя, как дрожат пальцы. В голове снова всплыл голос Ориона: «Тебя нужно кормить только сахаром...»
Вечерняя смена в «Истоке» встретила меня слишком ярким, почти хирургическим светом. Казалось, после той кровавой бани администрация решила выжечь всю тьму люминесцентными лампами.
Это была моя шестая смена — странно, как быстро этот ад стал для меня рутиной. Я уже не была просто стажеркой, я была выжившей.
Стоило мне переступить порог, как Лучия
буквально влетела в меня, крепко обнимая.
— О боже, Аннабель! Ты вернулась! — она отстранилась, сканируя мое лицо. — Ты бледная, как смерть. Ты вообще ела?
Я выдавила слабую улыбку, хотя в животе от голода уже давно ничего не урчало, там была просто пустота.
Мы прошли в нашу просторную комнату отдыха. Джулия сидела на диване, уставившись в одну точку. Она выглядела какой-то пустой, выжженной изнутри. Я подошла к ней и тихо коснулась её плеча.
— Джулия... как Мартин? — мой голос дрогнул. — Я слышала, он выжил.
Джулия медленно подняла на меня глаза, полные скорби.
— Выжил, — горько усмехнулась она. — Но это уже не Мартин. Руку спасти не удалось, врачи сказали — там ткани были просто размозжены, как будто их через пресс пропустили. Теперь ему будут делать протез. Но он молчит, Аннабель. Совсем. Не только из-за языка... он просто перестал смотреть на людей.
В комнате повисла тяжелая тишина. Я начала переодеваться, натягивая свой накрахмаленный белый халат. Каждый раз, когда я застегивала пуговицы, мне казалось, что я надеваю доспехи.
— А что с руководством? — спросила я, поправляя воротник. — Кто теперь будет вместо Ворт? Не могут же нас оставить без присмотра.
Лучия, которая в это время копалась в шкафчике, обернулась.
— Назначили вроде временного исполняющего. Какой-то профессор из Рима, приедет через пару дней. Говорят, он суровый тип, из тех, кто не терпит лишних вопросов. Но знаешь, что самое странное? Половину охранников заменили. Теперь тут ходят такие шкафы, что даже смотреть на них страшно. Никаких имен, только жетоны.
Я посмотрела на свое отражение в зеркале. Тонкая, бледная, глаза, в которых застыл холод.
— И что,как там палата семь? — я понизила голос до шепота. — Она всё еще пуста?
Джулия и Лучия переглянулись.
— Опечатана, — ответила Джулия. — Но говорят, там до сих пор пахнет лилиями, сколько бы они ни отмывали кафель.
Я шла по коридору, и каждый шаг отдавался звоном в ушах. Ноги после репетиции были ватными, а в голове крутился рой мыслей.
Орион в своей палате. Снова. Как это возможно? Если его забрали «люди в штатском», как он оказался здесь через пару дней?
«А вдруг, он мафиози?» — промелькнуло в голове. Но я тут же отогнала эту мысль. Мафиози в психиатрической клинике? Бред. Их место в тюрьмах или в роскошных особняках под защитой адвокатов. Но слова Лучии о том, что он «из тех самых», не давали покоя.
Кто он на самом деле, если государственные машины увозят его, а потом возвращают в опечатанную палату?
Я открыла дверь седьмой палаты. В нос сразу ударил резкий запах антисептиков, перебивающий приторный аромат лилий. Я замерла.
Он был там. Но в этот раз охрана не поскупилась на меры: Орион был закован в тяжелые цепи. Массивный ошейник на шее, толстые браслеты на запястьях и щиколотках, притянутые к стальному основанию койки.
Он выглядел как плененный зверь, которого боятся даже за решеткой.Другие двое пациентов в палате спали глубоким, медикаментозным сном — их даже пушкой было не разбудить. Я медленно подошла к его кровати, сжимая в руке шприц с успокоительным.
— Ты пришла... — его голос был сухим, надтреснутым, но в нем всё еще слышалась та пугающая насмешка. — Моя маленькая Иуда. Моя прекрасная предательница.
Он дернул рукой, и цепи отозвались тяжелым, лязгающим звуком, который заставил меня вздрогнуть.
— Знаешь, птичка, пока я лежал в той темноте, куда меня засунули после твоего «укола», я всё думал: как же сладко ты пахнешь, когда врешь. Ты ведь гладила меня по спине, верно? Успокаивала свою добычу перед тем, как принести её в жертву. Это было почти профессионально. Твой отец бы тобой гордился.
Он замолчал на секунду, впиваясь в меня взглядом своих карих глаз. На его скуле темнел свежий кровоподтек, но он будто его не замечал.
— Ты думаешь, эти цепи меня удержат? — он хрипло рассмеялся, и в этом смехе было столько безумного превосходства, что у меня похолодело внутри.
— Я здесь только потому, что хочу видеть, как ты будешь смотреть мне в глаза, когда поймешь, что я — единственное, что отделяет тебя от этого прогнившего мира. Ты ведь дрожишь, Аннабель. От голода или от того, что я наконец-то снова рядом?
Я ничего не ответила. Я просто присела на край его койки, стараясь не смотреть на ошейник, который врезался в его кожу.
Мне нужно было сделать инъекцию. Я протянула руку, чтобы взять его за запястье и найти вену, но стоило мне коснуться его кожи, как я невольно зашипела от боли — мышцы рук ныли после балетного класса, а пальцы едва слушались.
Орион замер. Его взгляд мгновенно переместился на мои пальцы.
— Снова танцевала для них? — его голос вдруг стал тихим и опасным. — Снова истязала себя ради их аплодисментов? Дай мне руку. Немедленно.
Я нахмурилась, стараясь придать лицу ту самую холодную маску «профессиональной медсестры», которой нас учили в университете.
Но в этом розовом полумраке, под его тяжелым взглядом, маска трещала по швам.
— Нет, Орион. Прекрати, — мой голос дрогнул, но я попыталась вернуть ему твердость. — Здесь правила диктую я. Ты — пациент. Ты в цепях. А я здесь, чтобы ты не причинил вреда ни себе, ни окружающим. Дай мне руку.
Он замер, и на его губах заиграла та самая ироничная, пугающая улыбка, от которой по коже пробежал мороз. Он подался вперед, насколько позволял ошейник, так что я почувствовала жар его тела.
— Пациент?.. — прошептал он, и в его глазах вспыхнул опасный, почти животный огонь. — О нет, птичка. Это временная роль. А вот ты... ты станешь моей пациенткой рано или поздно. Когда этот мир окончательно сломает твои крылья, ты сама приползешь в мою клетку, чтобы я собрал тебя по кусочкам. И я буду лечить тебя так, как никто другой не посмеет.
Прежде чем я успела отпрянуть, он резко, с пугающей скоростью — даже в этих чертовых цепях — перехватил мою кисть.
Лязг металла ударил по нервам. Я дернулась, вскрикнув от неожиданности, но его хватка была железной.
— Пусти! — выдохнула я, пытаясь вырвать руку.
— Тише... — Его голос стал медовым, тягучим, гипнотическим.
Он не стал ломать мне пальцы, как Мартину. Вместо этого он поднес мою ладонь к своим губам. Его движения сменились на пугающе нежные.
Он начал ласкать подушечки моих пальцев, едва касаясь их кончиком языка, слизывая невидимую пыль с моих мозолей от балетных туфель.
— Твои бедные пальчики... — пробормотал он, закрывая глаза и прижимаясь щекой к моей ладони. — Они так горят. Тебя загоняли в зале, Аннабель. Твой отец убивает в тебе жизнь, а ты называешь меня психом..?
Он начал покрывать мои пальцы медленными, влажными поцелуями, задерживаясь на каждой косточке. Его скулы ходили ходуном, а карие глаза, когда он их приоткрыл, смотрели на меня с такой всепоглощающей страстью, что мне стало трудно дышать.
Это безумие, чистое и незамутненное, но в его губах было столько нежности, что я на секунду забыла о шприце в другой руке.
— Ты пахнешь канифолью и страхом, — прошептал он, целуя мою ладонь прямо в центр. — Но скоро ты будешь пахнуть только мной.
Я не успела даже охнуть, как его свободная рука, звеня цепями, метнулась к моей второй руке. Хватка была точной и властной.
Шприц, который я так судорожно сжимала, выскользнул из онемевших пальцев и с глухим стуком упал на кафель, откатившись куда-то под койку.
— Убери этот мусор, — прорычал он, даже не глядя на упавшее лекарство.
Орион рванул меня на себя. Я не удержалась на ногах и повалилась прямо ему на грудь, чувствуя под собой его твердые мышцы и ледяной металл цепей.
Он зажал мои ладони в своих руках, прижимая их к своему лицу, словно величайшее сокровище. Его губы, горячие и сухие, судорожно прижимались к моим фалангам.
— Боже, Аннабель... какая кожа... — он шептал это прямо мне в пальцы, обжигая их своим рваным дыханием. — Ты хоть сама понимаешь, насколько ты нежная? Как будто тебя соткали из лунного света и балетного шелка. Тебе не больно быть такой хрупкой в этом грязном мире.
Он целовал каждый мой палец, медленно, почти ритуально, переходя от одной косточки к другой. Его глаза были закрыты, на бледном лбу проступила вена. Он выглядел как человек, который наконец-то дорвался до святыни.
— Скажи мне, птичка, — он на секунду замер, приоткрыв глаза, в которых полыхало темное пламя, — почему ты всё еще пытаешься меня усыпить? Тебе так страшно видеть себя в моих глазах? Или ты боишься, что если я не буду спать, то увижу, как сильно ты хочешь, чтобы я сорвал эти чертовы шторы в твоей спальне?
Он прижал мои руки к своим скулам, заставляя меня чувствовать, как ходят его челюсти.
— Ты ела сегодня? — его голос вдруг стал низким, почти угрожающим. — Отвечай мне. Почему твои пальцы такие худые..ледяные? Твои родители снова морят тебя голодом ради «идеального прыжка», да? Они хотят, чтобы ты была прозрачной, но я хочу, чтобы ты была живой. Моей и живой.
Он резко подался вперед, так что кончик его носа коснулся моего.
— Если я сейчас сломаю эти цепи... ты убежишь к ним, к этим куклам в халатах?Или останешься здесь, со своим монстром, который единственный знает, как звучит твоя душа, когда ты танцуешь в темноте?
— Хватит! — мой голос сорвался на крик, эхом ударившись о кафельные стены палаты.
Я рванулась, пытаясь выдернуть руки из его стального захвата, но Орион только крепче сжал мои запястья, наслаждаясь моей вспышкой гнева. Страх, копившийся во мне днями, переплавился в жгучую ярость.
— Хватит говорить о моей семье! Откуда ты всё это знаешь?! Про шторы, про еду, про то, что происходит за закрытыми дверями моего дома?! — я задыхалась от возмущения, глядя в его насмешливые темные глаза.
— Кто ты такой, черт возьми?! Сталкер? Псих, который возомнил себя богом? Ты мне никто, Орион! Понимаешь? Просто очередной опасный пациент в цепях, которого завтра могут увезти и стереть из моей памяти! С чего ты взял, что я должна быть твоей?! Я не вещь, не икона и не твоя чертова птичка!
Слова вылетали из меня пулеметной очередью. Я кричала ему в лицо всё, что накипело: про его безумие, про кровь, про то, что он разрушил мою и без того хрупкую жизнь.
— Ты просто чудовище, которое прячется за красивыми словами о защите! Убирайся из моей головы! — я вложила в последний рывок все силы.
Орион замолчал. Его лицо застыло, превратившись в бледную маску, а в глазах промелькнуло нечто такое, от чего у меня внутри всё заледенело. Это не была обида. Это была хищная радость.
— Никто, значит? — прошипел он, и этот звук был страшнее любого крика. — Профессионально лаешь, Аннабель. Только голос дрожит.
В следующую секунду произошло то, чего я никак не ожидала от человека в кандалах.
Он резко дернул цепи на себя, используя их вес как рычаг, и с силой, которой не должно быть у человека, повалил меня на койку.
Раздался оглушительный лязг металла. Я вскрикнула, когда моя спина ударилась о матрас, а в следующую секунду Орион уже навис надо мной.
Его колени уперлись в койку по обе стороны от моих бедер, а скованные руки прижали мои ладони к подушке над моей головой. Цепь, соединяющая его запястья, легла мне на горло, не сдавливая, но напоминая о том, кто здесь на самом деле хозяин положения.
Он тяжело дышал, его темные кудри рассыпались по лбу, почти касаясь моего лица.
Я была полностью под ним — маленькая,, раздавленная его мощью и этим невыносимым запахом лилий и опасности.
— Говоришь, я тебе никто? — он наклонился так низко, что его губы почти касались моих. — Тогда почему твое сердце сейчас пытается пробить мне грудную клетку? Почему ты не зовешь охрану, Аннабель?
Он прижался ко мне всем телом, игнорируя звон цепей. Его скулы были острыми, а взгляд — совершенно трезвым и расчетливым.
— Ты можешь врать детективу, можешь врать своей матери, но мне — никогда. Я видел, как ты тонула, птичка. И я единственный, кто не даст тебе захлебнуться снова. Даже если для этого мне придется сломать тебе пару костей, чтобы ты перестала бежать.
Я заскулила, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел от смеси ужаса и какого-то постыдного, тягучего оцепенения.
Я резко отвернула голову в сторону, не желая видеть его торжествующий взгляд, и до боли прикусила губу, пытаясь подавить рвущийся наружу всхлип. Металлическая цепь холодила кожу на шее, напоминая, что я в ловушке.
— Не прячься от меня, — его голос был тихим, как шелест змеи в траве.
Орион медленно, почти бережно, высвободил одну руку и взял меня за подбородок. Его пальцы были жесткими, но движение — невероятно нежным.
Он принудительно, дюйм за дюймом, повернул мою голову обратно, заставляя встретиться с его карими глазами, в которых полыхало чистое, незамутненное обожание пополам с безумием.
Он подался назад, не выпуская моих рук, и я почувствовала, как его колено настойчиво раздвинуло мои ноги.
Я замерла, перестав дышать. Цепи на его запястьях мелодично звякнули, когда его ладони соскользнули с моих рук вниз.
Он не стал рвать на мне одежду. Вместо этого он начал медленно вести пальцами по моим коленям, поднимаясь выше к бедрам, а затем спускаясь к икрам, которые ныли после многочасовых репетиций.
Его движения были профессиональными, почти лечебными — он начал массировать мои забитые мышцы, разминая их с такой точностью, будто знал каждую связку, каждый узелок боли в моем теле.
— Твои ноги... они созданы для полета, а не для этого кафеля, — пробормотал он, и его пальцы сжали мою икру, выбивая из меня короткий, судорожный вздох. — Ты так стараешься быть идеальной для них, Аннабель. Но только я вижу, как тебе больно.
Я почувствовала, как его тело навалилось на меня сильнее. Он уткнулся лицом в мою шею, глубоко вдыхая запах моей кожи. Его горячее дыхание и щетина заставили меня вздрогнуть.
Он терся щекой о мою ключицу, как большой кот, который только что поймал свою любимую добычу и теперь наслаждается её теплом.
— Маленькая, глупая итальянка... — выдохнул он мне в кожу, и я почувствовала, как его губы коснулись пульсирующей жилки. — Ты думаешь, слежка — это плохо? Я просто присматривал за своим сокровищем. Пока ты спала, пока ты танцевала, пока ты плакала в своей розовой комнате... Я всегда был рядом.
Он прикусил мою кожу на шее — не до крови, но достаточно сильно, чтобы я снова всхлипнула и невольно выгнулась навстречу его рукам, которые продолжали ласкать мои ноги, поднимаясь всё выше к краю халата.
Шаги в коридоре становились всё громче, каждый удар тяжелых ботинок о кафель отзывался пульсацией в моих висках. Но Ориону было плевать. Он существовал в своем собственном ритме, где не было места ни охране, ни закону, ни здравому смыслу.
Его пальцы замерли у самого края моего халата, едва коснувшись нежной кожи бедра.
Я почувствовала, как по телу пробежал электрический разряд. Он поднял голову, его глаза лихорадочно блестели в полумраке палаты.
— Ты дрожишь, птичка... — прохрипел он, и на его губах промелькнула пугающая, плотоядная усмешка. — Боишься, что нас прервут? Или боишься того, как сильно тебе нравится, что я тебя трогаю?
Одним резким, властным движением он перехватил мои ноги под коленями. Лязг цепей был почти оглушительным в тишине палаты.
Он рывком подтянул меня к себе, заставляя мои колени упереться в его широкие плечи. Мой халат задрался, оставляя меня совершенно беззащитной перед его взглядом.
— Посмотри на себя, — приказал он, придавливая мои ноги к себе так сильно, что я почувствовала металл его ошейника своими бедрами. — Ты — искусство. Чистое, первозданное искусство. Твой отец хочет сделать из тебя манекен, но я... я заставлю твое тело петь.
Он снова уткнулся лицом в пространство между моими бедрами, вдыхая запах капрона и моей кожи. Его ладони, все еще скованные, начали исступленно массировать мои бедра, сминая плоть, оставляя красные следы. Это было на грани между заботой и насилием, между нежностью и желанием сломать.
— Если они войдут сейчас, Аннабель... — он поднял лицо, и я увидела капельку пота, стекающую по его виску к четко очерченной скуле. — Если они увидят тебя в моих руках, я вырву им кадыки голыми руками. Ты — моя сцена. Мой личный театр боли и экстаза.
Он подался вперед, вжимаясь в меня всем телом, так что его цепь на запястьях натянулась прямо над моей грудью.
В этот момент дверь палаты скрипнула — кто-то из охранников прильнул к смотровому окошку.
Орион накрыл меня своим телом, вдавливая в матрас. Тяжесть его грудной клетки, скованной мышцами и яростью, лишала возможности сделать нормальный вдох.
Слабый, желтоватый свет из коридора едва пробивался сквозь смотровое окошко, рисуя на его лице резкие, пугающие тени.
— Тише... — прошипел он, прижимая палец к моим губам. Его взгляд сверлил мои глаза, выуживая из глубины зрачков самый потаенный страх. — Если ты издашь хоть звук, я не остановлюсь. И тогда эта ночь станет для них последней.
Я дрожала так сильно, что зубы начали выбивать дробь. Мои пальцы судорожно вцепились в простыни.
Орион действовал быстро, с той пугающей точностью, которая выдавала в нем человека, привыкшего брать свое без спроса. Лязгнули цепи, когда он ловко стянул мои медицинские брюки до колен, оставляя ноги открытыми холодному воздуху палаты.
Его ладонь — большая, горячая, пахнущая металлом — легла прямо на тонкую ткань моих трусиков. Я почувствовала, как он надавил, и по моему телу прошла судорога.
— Мокрая... — его голос сорвался на низкий, вибрирующий рокот, от которого у меня подкосились бы ноги, если бы я стояла. — Мокрая от одного моего взгляда? Моя грязная птичка... ты боишься меня, но твое тело предает тебя каждую секунду.
Он медленно, с каким-то садистским изяществом, стянул с меня белье. Я попыталась сжать бедра, но он жестко зафиксировал мои колени своими плечами.
Орион выпрямился, насколько позволяли кандалы, и поднял мои трусики перед моим лицом, как трофей. На светлой ткани отчетливо виднелось влажное пятно.
Я вспыхнула до корней волос, чувствуя, как жар заливает щеки и шею. Это было так унизительно, так неправильно, и в то же время внутри меня что-то предательски отозвалось на его одержимость.
Орион поднес ткань к лицу и глубоко, с закрытыми глазами, вдохнул мой запах. На его скулах заиграли желваки.
— Ты пахнешь желанием и грехом, Аннабель, — выдохнул он.
А затем, глядя мне прямо в глаза, он медленно провел языком по влажному следу на ткани. Я замерла, ошеломленная этой дикой, первобытной выходкой.
Мое сердце пропустило удар и пустилось вскачь. Мир сузился до этого тесного пространства, запаха его кожи и невыносимого стыда, который смешивался с чем-то темным и острым.
— Вкусно, — прошептал он, отбрасывая белье в сторону и снова придвигаясь к моему лицу. — Твой страх такой сладкий. Знаешь, что я сделаю дальше с этой «грязной» птичкой?
— Орион... пожалуйста... не надо, — выдавила я, и мой голос, тонкий и дрожащий, едва ли напоминал протест. Скорее, это был жалобный мольба ребенка, который понимает, что наказание неизбежно.
Я попыталась отстраниться, отодвинуться по матрасу назад, но он лишь сильнее навалился сверху, прижимая мои запястья к подушке. Лязг цепей у самого уха заставил меня зажмуриться.
Он замер на секунду, прислушиваясь к звукам в коридоре. Тяжелые шаги патрульного медленно удалялись, затихая в конце блока. Опасность миновала, но для меня она только начиналась.
— Тсс... Теперь мы одни, птичка, — выдохнул он.
Орион скользнул вниз, исчезая из поля моего зрения. Я почувствовала его горячие ладони на своих икрах — он снова начал массировать их, медленно поднимаясь к коленям, но на этот раз его движения были рваными, жадными.
А затем всё внутри меня перевернулось.
Его горячее дыхание коснулось самой нежной, обнаженной кожи. Я вскрикнула, но крик перешел в надрывный, беспомощный стон, когда его язык властно и мокро прильнул к моему влагалищу.
— О боже... — я судорожно выгнула спину, впиваясь пальцами в простыни.
Это было слишком. Слишком остро, слишком неправильно для стерильной палаты психушки, где за дверью рыщут убийцы в форме.
Но его губы и язык творили что-то невообразимое, вырывая из меня признание моей собственной слабости.
Орион ласкал меня так, будто хотел выпить саму мою душу, не обращая внимания на мои слабые попытки его оттолкнуть.
Вдруг он замер, не отстраняясь. Я чувствовала его губы совсем рядом.
— Какая ты горячая... — его голос, приглушенный бёдрами, прозвучал прямо там, вибрируя во мне каждой буквой. — И такая тесная. Скажи мне, Аннабель...
Он поднял голову, тяжело дыша, его лицо было влажным, а глаза горели темным, первобытным торжеством. Он снова прижал мои колени к своим плечам, заглядывая в самую суть моего позора.
— Ты ведь целка, да? — прохрипел он, и в этом вопросе было столько собственничества, что у меня перехватило дыхание. — Такая узкая... как будто создана только для того, чтобы я тебя сломал. Твой отец берег этот цветок для какого-нибудь жирного мафиози из клана?
Он провел большим пальцем по моему клитору, заставляя меня снова вздрогнуть.
— Отвечай мне, птичка. Никто ведь не касался этого рая до меня? Только я имею право видеть тебя такой?
Я молчала, закусив губу до боли, пытаясь скрыть за прерывистым дыханием то, как сильно мое тело отзывалось на его грубую, властную ласку.
В палате было так тихо, что хлюпающие звуки — звук его пальцев, скользящих по моей влаге — казались оглушительными, как пощечины.
— Смотри на меня, Аннабель, — прорычал он, не переставая двигаться.
Два его пальца ритмично проходили по самому входу, а большой палец с жестким нажимом терзал клитор. Я не выдержала. Горловой, надтреснутый стон вырвался вопреки моей воле, и я выгнула спину, подставляясь под его ладонь.
Орион, заметив мою реакцию, задышал еще тяжелее. Его движения стали быстрыми, вверх-вниз, он буквально вылизывал взглядом то, как складки моей плоти обхватывают его кожу.
— Такая тесная... Боже,да.. — выдохнул он, и в его голосе смешались восторг и пугающий голод.
Он резко раздвинул мои складки пальцами и, не давая мне опомниться, сунул фалангу среднего пальца внутрь. Я почувствовала резкое, распирающее давление.
Дискомфорт прошил низ живота, и я инстинктивно сжала ноги, пытаясь закрыться, защититься от этого вторжения. Цепи на его руках гневно лязгнули о спинку кровати.
— Не смей закрываться! — приказал он, удерживая мои бедра своим весом. — Признайся! Ты ведь никого не пускала сюда? Ты чистая, да? Скажи это!
Он рывком поднялся, нависая надо мной. Его лицо оказалось в сантиметре от моего. Я видела каждую капельку пота на его висках, чувствовала запах его лихорадочного дыхания. Его карие глаза, подернутые дымкой безумия, требовали правды.
— Скажи: «Я твоя девственница, Орион». Скажи это, и я буду нежен. Иначе я возьму всё, что захочу, прямо сейчас, и мне плевать, если ты закричишь.
Он впился пальцами в мои бедра, оставляя багровые следы, и ждал. Его челюсть была сжата так сильно, что скулы казались острыми, как бритвы.
Я всхлипнула, и горячие слезы, которые я так долго сдерживала, наконец проложили дорожки по моим вискам, впитываясь в больничную подушку. Мое сопротивление окончательно рассыпалось под его невыносимым, тяжелым напором.
— Да... — прошептал я, задыхаясь от унижения и странного, пугающего облегчения. — Да, я девственница... Пожалуйста, Орион...
Его лицо мгновенно изменилось. Та яростная, хищная маска сменилась выражением почти религиозного экстаза.
Он прильнул к моему лицу, нежно, почти благоговейно слизывая соленые капли с моих щек.
— Моя... — выдохнул он мне в губы, и его голос звучал пугающе ласково, как шелест листвы в ночном лесу. —Такая нетронутая птичка. Я знал. Я чувствовал эту святость под твоей кожей. Теперь никто и никогда не посмеет даже дышать в твою сторону. Я сожгу любого, кто посмотрит на то, что принадлежит мне.
— Я не твоя! — в отчаянии выкрикнула я, пытаясь оттолкнуть его тяжелые плечи. — Я тебя даже не знаю! Ты просто... ты просто сумасшедший! Кто ты такой, черт возьми?!
Орион замер, и на его губах заиграла зловещая, тихая улыбка. Он перехватил мои запястья одной рукой, прижимая их к матрасу с такой силой, что я вскрикнула.
— Зато я тебя знаю, Аннабель, — прошептал он, и в его глазах блеснуло что-то первобытное. — Я знаю каждую твою родинку. Знаю, как ты дрожишь перед выходом на сцену. Знаю вкус твоих слез... и скоро узнаю всё остальное.
Он снова начал медленно сползать вниз, игнорируя мои попытки вырваться. Его тело, закованное в цепи, двигалось с пугающей грацией. Он раздвинул мои бедра шире, игнорируя то, как я пыталась сжаться.
— Сейчас ты узнаешь, как глубоко я могу зайти, — выдохнул он.
[Мой тгк —> safaeliaraine,там и связь и тд]
[если вам нравится книга,пожалуйста ставьте в дальнейшем звездочки,помогая продвигать.спасибо🤍]