Крах непорочности.Оковы тьмы

Меня вывернуло бы прямо там, если бы не дикий, парализующий ужас.

Я отшатнулась, едва не упав, и выскочила в коридор, прижав ладонь к губам, чтобы не закричать. Дверь за моей спиной захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком.

— Мартин?! Джулия?! — мой шепот сорвался на хрип.

В коридоре по-прежнему было тихо, но теперь эта тишина казалась мертвой. Где охрана? Где дежурные?

Я бежала по коридору, и мои кроссовки противно липли к полу — я заметила, что на подошвы приклеилось несколько окровавленных бумажных лепестков.

«Где Лучия? Где все?!» — билось в голове.
Я добежала до поста медсестер, но там было пусто. Чашка с недопитым кофе всё еще дымилась, на столе лежал раскрытый журнал обхода, но людей не было.

Только тихий шорох работающих кондиционеров и далекий, едва слышный звук... капающей воды. Или не воды.

Я должна найти Мартина. После того, как Орион вывернул ему руку в прошлый раз, он был первой целью. Если это его рука там, в палате... нет, я не должна об этом думать.

Я бросилась к лестничному пролету, надеясь встретить хоть кого-то живого. В голове пульсировала только одна мысль: Орион не в палате. Он где-то здесь. В темноте этих стерильных коридоров. И он больше не прикован.

Я ворвалась в ординаторскую, спотыкаясь о собственные ноги. Всхлип повторился — прерывистый, на грани с хрипом. В углу, за сорванной дверцей шкафа, в тени копошилась фигура.

— Миссис Ворт?.. — выдохнула я, узнав полы её дорогого серого пиджака.

Элеонора сидела на полу, её плечи мелко дрожали. Я рухнула перед ней на колени, забыв о собственной боли в ногах.

Паника захлестнула меня: если даже железная Ворт сломлена, то надежды нет. Я протянула руку, чтобы коснуться её плеча, попытаться привести в чувство.

— Элеонора, посмотрите на меня! Где все? Что произошло? — я трясла её, пытаясь заглянуть в лицо.

Ворт резко вскинула голову. Мой крик застрял в горле. Её глаза были закатаны так, что виднелись одни белки, испещренные лопнувшими сосудами, а из уголков рта текла та самая густая белая слизь, которую я видела в палате. Она не узнавала меня.

В её горле зародился животный, клокочущий звук.Прежде чем я успела отпрянуть, она с неестественной скоростью бросилась на меня. Её челюсти клацнули в миллиметре от моего предплечья.

Она вцепилась в мой халат, пытаясь добраться до кожи, её пальцы скребли по моей руке, оставляя глубокие царапины.

— А-а-а-а! Пустите! — я закричала, отбиваясь, но она была одержима какой-то безумной, химической силой.

В этот момент дверь распахнулась. На пороге стояла Лучия — её лицо было белым как мел, но она была цела. В руках она сжимала огромный шприц с ярко-желтым раствором.

Она замерла лишь на секунду, увидев, как главврач пытается буквально загрызть стажера на полу.

— Аннабель, держи её! — выкрикнула Лучия.

Она подскочила к нам и с силой вогнала иглу прямо в шею Элеоноры, до упора вдавив поршень. Ворт дернулась, издала последний свистящий звук и обмякла,
завалившись на бок. Белая жидкость из её рта запачкала мой чистый халат.

Я сидела на полу, тяжело дыша, и смотрела на неподвижное тело женщины, которая еще утром была хозяйкой этого заведения.

— Что это... что с ней? — прошептала я, глядя на свои дрожащие руки.

— Это Орион, — Лучия схватила меня за плечи и заставила встать. — Он как-то синтезировал этот состав из препаратов, которые ты ему вводила. Он отравил систему вентиляции в их блоке и вколол это Ворт. Аннабель, нам нужно уходить. Сейчас.

Она потянула меня к выходу, но я застыла. Если Ворт здесь, а Ориона нет в палате...
Слова Лучии ударили меня сильнее, чем нападение Ворт. Если Орион синтезировал эту дрянь из тех лекарств, что вводила ему я, значит, я собственноручно дала ему оружие. Я стала его соучастницей, сама того не зная.

— Значит, он на свободе... — мой голос сорвался. — Он где-то гуляет по клинике прямо сейчас. Лучия, где Джулия?!

Лучия нервно оглянулась на темный коридор, сжимая пустой шприц так, что побелели костяшки.

— Она... она должна была быть на посту в другом крыле. Она сказала, что сейчас придет, но...

— А Мартин? — я вцепилась в её локоть, вспоминая ту оторванную руку в палате. — Где Мартин?!

Лучия замерла. Её глаза расширились, и в этой мертвой тишине клиники её молчание было громче любого крика. Она не ответила.

Мы обе посмотрели вглубь коридора, где мигала одна-единственная лампа, и осознание накрыло нас одновременно. Если Мартин не на посту и не в ординаторской, то та рука в крови и белых лепестках...

— Бежим, — выдохнула Лучия.
Мы сорвались с места. Мои стертые в кровь ноги после балета протестовали, каждый шаг отдавался острой болью в щиколотках, но ужас был сильнее.

Мы бежали по стерильным лабиринтам, и клиника казалась бесконечной.

— Джулия! Мартин! — звала я, но ответом мне было только эхо моих собственных шагов.

Мы пробежали мимо столовой. Двери были распахнуты, стулья перевернуты. На одном из столов лежала чья-то рация, из которой доносилось только шипение и белый шум.

Мы пронеслись к блоку интенсивной терапии, и тут я резко затормозила, схватив Лучию за халат.

На полу у прачечной тянулся широкий влажный след. Будто что-то тяжелое волокли по кафелю. И рядом с этим следом, словно хлебные крошки в сказке, были разбросаны белые бумажные лепестки.

— Он их уводит... — прошептала я, чувствуя, как холодный пот заливает глаза. — Он забирает их куда-то вниз.

Лучия прижала руку к груди, её дыхание было рваным.

— В подвалы? Но там только архивы и морг... Аннабель, нам нельзя туда идти вдвоем. Нужно вызвать полицию, охрану с внешнего периметра!

В этот момент из динамиков системы оповещения, которые обычно молчали, раздался щелчок. А потом — звук, от которого у меня подкосились ноги.

Это была музыка. Та самая «Serenade for Strings» Чайковского, под которую я танцевала всего час назад.

Но она звучала искаженно, замедленно, с жутким металлическим скрежетом.
И поверх музыки раздался голос Ориона, спокойный и почти ласковый:

— Птичка... Ты ведь не уйдешь, не закончив танец? Твои друзья очень хотят посмотреть на финал. Особенно Мартин. Он теперь такой... гибкий.

Шум сирен снаружи ворвался в здание внезапно, словно кто-то нажал кнопку «вкл». Где-то вдалеке послышались крики других пациентов, проснувшихся от этого хаоса, топот тяжелых ботинок спецназа...

Но почему сейчас?! Почему их не было те вечные минуты, когда Ворт пыталась вгрызться мне в горло?

Мы с Лучией вбежали в дальний блок техобслуживания, и реальность окончательно раскололась.

Мартин.

Он был прислонен к стене, как сломанная кукла. Та самая рука, которую я видела в палате... это была лишь часть кошмара. Его лицо было залито кровью, а во рту... вместо языка была лишь черная пустота. Он пытался что-то замычать, глядя на нас безумными глазами, полными слез и шока.

— О Господи, Мартин! — Лучия рухнула перед ним, хватаясь за свою аптечку, её руки тряслись так, что она едва могла открыть зажим.

Я стояла рядом, чувствуя, как мир плывет. Кровь из глубоких царапин на моей руке продолжала течь, капая на белый кафель, смешиваясь с кровью Мартина.

Голова кружилась, перед глазами вспыхивали искры — балет, адреналин, кровопотеря и этот ужас высасывали из меня жизнь.

И тут, прямо из вентиляционной решетки над нашими головами, раздался его голос. Он был так близко, что казалось, Орион шепчет мне прямо в затылок.

— Почему на тебе чья-то кровь, птичка? — В его голосе не было торжества, в нем была ледяная, закипающая ярость. — Кто посмел коснуться тебя? Кто испортил мой идеальный белый холст этой дешевой грязью?

Я резко обернулась. Пусто. Только тени плясали на стенах от мигающих ламп.

— Где ты?! Выходи! — закричала я в пустоту, сжимая кулаки.

— Я везде, Аннабель. Я в стенах, я в твоих легких, я в каждом твоем движении, — голос переместился, теперь он шел со стороны грузового лифта. — Ты думаешь, эта полиция спасет тебя? Они пришли убирать мусор. А я пришел за своим сокровищем.

Я посмотрела на свои руки. На них была кровь Ворт, кровь Мартина и моя собственная. Я выглядела ужасно.

— Лучия, помоги ему, я... я должна это закончить, — прошептала я, понимая, что полиция не успеет дойти до этого крыла вовремя.

В этот момент двери грузового лифта в конце коридора со скрежетом приоткрылись на несколько сантиметров. Оттуда, из кромешной тьмы шахты, вылетел еще один белый бумажный лепесток. Он плавно опустился в лужу крови у моих ног.

Я сделала шаг к приоткрытым дверям лифта, стараясь дышать ровно. Пальцы нырнули в карман халата и нащупали холодный пластик шприца.

Это была единственная перегородка между мной и окончательным падением в бездну.
Я проходила мимо огромного металлического стеллажа, когда из тени метнулась рука.

Хватка была стальной, пальцы вцепились в мое предплечье именно там, где остались кровавые борозды от ногтей Ворт.

Я вскрикнула, но чья-то ладонь мгновенно зажала мне рот, а другая рука рванула меня в узкий зазор между стеллажами. Спина ударилась о холодный металл.
Это был он.

Лицо Ориона было пугающе близко. На его бледной коже запеклись капли чужой крови, а глаза горели тем самым нездоровым, лихорадочным блеском, от которого у меня подкашивались ноги. Но он не смотрел мне в глаза. Он смотрел на мою испачканную руку.

Он медленно перехватил мою ладонь и прижал её к своему лицу, вдыхая запах крови так глубоко, будто это был самый дорогой парфюм в мире. Его губы коснулись моих ссадин.

— Кто? — прошипел он, и этот звук был страшнее крика. — Кто посмел оставить на тебе эти плебейские метки? Кто посмел испортить мою птичку этой гнилой, дешевой кровью Ворт?

Он начал исступленно тереться щекой о мою руку, размазывая кровь по своему лицу.

— Это не твоя чистота, Аннабель. Это грязь. Она пахнет страхом старой суки, а не твоим балетом! — Его голос сорвался на безумный смех, смешанный с рычанием.

— Я вырезал язык этому ничтожеству Мартину за то, что он смотрел на тебя. Я вскрыл вены этой системе, чтобы ты могла дышать... А ты позволяешь им кусать тебя? Позволяешь этой падали касаться твоего совершенства?

Он резко дернул меня на себя, его зубы обнажились в оскале. Он слизнул каплю крови с моего запястья и поморщился, как от яда.

— Ты должна была выйти со сцены в белом, — капризно, как ребенок, пробормотал он, прижимаясь лбом к моему плечу. — В белых лепестках, которые я тебе подарил. А теперь ты пахнешь как морг. Ты расстроила меня, птичка. Очень расстроила. Почему ты не бережешь себя для меня? Я ведь уничтожил всё, что тебе мешало... почему ты всё еще тянешься к ним?

Его рука медленно скользнула к моей шее, пальцы нежно, почти невесомо обвели контур моего подбородка.

— Хочешь, я сниму с тебя эту грязную кожу? — предложил он с пугающей серьезностью.
— Сниму этот халат, эту кровь, эту память... Мы оставим только музыку. Только твой танец и мой восторг. Скажи мне, Аннабель... ты ведь почувствовала меня там, в зале? Ты ведь знала, что каждый твой прыжок был прыжком в мои объятия?

Он прижал мою ладонь к своим губам, и я почувствовала, как его горячее дыхание обжигает содранную кожу.

Орион смотрел на мои пальцы с каким-то пугающим благоговением, будто держал в руках не конечность стажера-недоучки, а бесценную скрипку Страдивари.

— Какая же ты хрупкая, Аннабель... — прошептал он, и его голос вибрировал от сдерживаемого безумия. — Посмотри на свои ручки. Эти пальцы... они созданы, чтобы перебирать шелк или мои волосы, а не втыкать иглы в гнилое мясо этих идиотов.

Он медленно, с садистским наслаждением обвел контур моего указательного пальца своим языком, пробуя на вкус пот, пудру и ту самую кровь, которая его так взбесила.

Его скулы резко обозначились в полумраке, а карие глаза потемнели, становясь почти черными.

— Косточки как у птички. Один неверный жест — и хрустнет. А ты лезешь в самое пекло, — он вдруг резко сжал мою кисть, причиняя тупую боль, но тут же ослабил хватку, начиная нежно поглаживать запястье. — Тебя нужно запереть в золотой клетке, обложить ватой и кормить только сахаром. Чтобы ни одна мразь, вроде этой Ворт, даже тенью своей тебя не коснулась.

Он придвинулся еще ближе, так что я почувствовала запах его кожи — смесь стерильности больницы и чего-то острого, металлического. Его темные, слегка волнистые пряди коснулись моего лба.

— Моя нежная, маленькая балерина... — Орион прижался губами к моей ладони, закрыв глаза. — Если бы ты знала, как сильно я хочу сломать каждого, кто заставляет эти пальцы дрожать от страха.

Он поднял на меня взгляд, и в нем промелькнула такая яростная собственническая страсть, что у меня перехватило дыхание. Он выглядел как хищник, который нашел свою идеальную добычу и не собирается делиться ею даже со смертью.

— Твой отец думает, что ты его инструмент. Ворт думала, что ты её рабыня. А ты — моя. Каждая твоя вена, каждый вдох...

В коридоре снова взвыла сирена, и свет в шахте лифта мигнул, окрашивая его лицо в мертвенно-бледный цвет. Орион усмехнулся, и эта ироничная, злая ухмылка мгновенно стерла нежность.

— Слышишь? Мусора суетятся. Думают, что они здесь главные, — он перевел взгляд на мой карман, где я сжимала шприц. — Ты ведь хочешь его использовать, да? Усыпить своего монстра? Попробуй, птичка. Но помни: если я засну, кто защитит тебя от того, что я оставил в коридорах?

— Что ты несешь? В смысле — кто защитит? — мой голос сорвался на хрип. — О ком ты говоришь, Орион?!

Он не ответил. Вместо этого он вдруг резко сократил то ничтожное расстояние, что оставалось между нами, и порывисто, почти болезненно прижал меня к себе. Его руки замкнулись на моей талии, как стальные обручи, вышибая дух.

Он зарылся лицом в изгиб моей шеи, вдыхая запах моей кожи, смешанный с запахом пота после выступления и этого липкого, металлического ужаса.

— Ты ничего не понимаешь, птичка, — его смех прозвучал прямо у моего уха, низкий, вибрирующий, пробирающий до костей. — Боже, какая же ты глупышка. Думаешь, мир — это балетная сцена и стерильные палаты?

Его пальцы, длинные и сильные, впились в пуговицы моего халата. Одним резким движением он рванул ткань — пуговицы посыпались на кафель с дробным стуком, похожим на град.

Он сорвал с меня халат, испачканный кровью Ворт, и отбросил его в сторону, как нечто мерзкое.

— Не смей носить на себе чужую грязь, — прошипел он, и его губы обжег мою шею.Это не были нежные поцелуи. Он впивался в мою кожу, оставляя багровые метки, будто клеймил свою собственность.

Я чувствовала, как его зубы слегка царапают нежную плоть прямо над ключицей. Его безумие ощущалось физически — жар, исходящий от него, почти душил.

— Орион, хватит! Пусти! — я уперлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но это было всё равно что пытаться сдвинуть скалу. — Там полиция, они убьют тебя, если найдут!

— Пусть пробуют, — он снова рассмеялся, запрокинув голову, и в этом смехе было столько ядовитой иронии и превосходства, что мне стало по-настоящему душно.

— Ты думаешь, эти цепные псы твоего отца или государства могут меня остановить? Я позволил себе быть здесь только ради того, чтобы смотреть, как ты танцуешь в этом аду.

Он снова приник к моей шее, его ладони скользнули по моей спине, сминая тонкую ткань блузки. Его скулы ходили ходуном, а карие глаза в полумраке казались двумя бездонными воронками.

— Ты моя итальянская икона, Аннабель... — он перешел на свистящий шепот, перехватывая мои запястья одной рукой и прижимая их над моей головой к холодному металлу. — И сегодня я не позволю никому прервать нашу вечеринку.

В шахте лифта что-то гулко ухнуло, и тяжелые двери медленно поползли в стороны, открывая зев абсолютной темноты. Музыка Чайковского, доносившаяся из динамиков, превратилась в сплошной скрежет.

Я закусила губу до металлического привкуса крови, пытаясь сдержать рыдания. Орион был похож на заведенный механизм, который окончательно пошел вразнос.

Он отшатнулся,запустив пальцы в свои темные, слегка волнистые волосы и с силой рванул их, будто пытался выдрать из головы саму мысль о моей боли. Его смех стал надрывным, почти захлебывающимся.

— Ты видишь это, Аннабель? — он снова бросился ко мне, прижимаясь всем телом, так что я чувствовала бешеный ритм его сердца. — Они заставляют меня это делать! Они пачкают тебя, а я... я должен всё выжечь!

Его тяжелое дыхание обжигало мне лицо. Он замер, глядя на мои губы с такой жаждой, будто умирал от жажды в пустыне.

Его пальцы, всё еще пахнущие мускусом и железом, легли мне на рот. Он медленно, почти ласково начал поглаживать мои губы, размазывая по ним ту крохотную каплю крови, которую я сама же и пустила, кусая себя.

— Тсс... не дрожи, — прохрипел он. — Глупая, итальянка... я же здесь.

Я сама не заметила, как по моим щекам покатились слезы, а тело начало бить мелким, незатихающим ознобом. Орион вдруг затих. Его взгляд смягчился до какой-то пугающей, болезненной нежности.

Он начал целовать мои веки, собирая губами соленые капли, будто это были святые капли росы. Его ресницы щекотали мою кожу, а скулы терлись о мои виски.

— Не плачь, птичка. Твои глаза... они должны сиять под светом софитов, а не тонуть в этой грязи. Я не позволю тебе сломаться. Слышишь? Даже если мне придется убить здесь всех, включая себя.

Он прижался своим лбом к моему, его карие глаза смотрели прямо в мою душу, пытаясь вытравить оттуда страх.

— Мы сейчас уйдем вниз, — выдохнул он мне в губы. — Там, где нас не достанет ни твой отец, ни эти собаки с мигалками. Только ты, я и тишина. Ты ведь пойдешь со мной? Сама. Без этого своего шприца.

Я поняла. Держу всю подноготную в «закрытом архиве» памяти: и про реку, и про истинную роль Ориона, и про Каспера, и про семейные разборки в Неаполе. В тексте буду оставлять только тонкие намеки, сохраняя интригу и живой, человеческий язык.

Я сглотнула вязкий ком страха, заставляя свои губы дрогнуть в подобии нежной улыбки. Мой голос прозвучал тихо, с той самой хрипотцой, от которой у него обычно расширялись зрачки.

— Тсс... Орион, тише. Посмотри на меня, — я коснулась его щеки, мазнув пальцами по каплям чужой крови. — Ты прав. Мы уйдем. Только ты и я. Ты ведь обещал, что никто нас не найдет?

Он на мгновение замер, его бешеное дыхание замедлилось, и он на секунду стал похож на того самого парня из моих смутных видений — защитника, а не палача.

Его карие глаза затуманились доверчивостью, и в этот момент я, не давая себе времени на раздумья, резко выхватила шприц и вогнала иглу прямо в его плечо, до упора вдавив поршень.

Орион вздрогнул. Его тело напряглось, как натянутая струна. Он медленно отстранился, глядя мне прямо в глаза.

Это был взгляд побитого пса, которого предал единственный человек, которому он лизал руки.

В его зрачках отразилась такая нечеловеческая обида, что мне захотелось вырвать себе сердце.

— Птичка?.. — его голос надломился. — Ты... ты тоже?

Он всхлипнул — по-настоящему, по-детски, захныкав от этой невыносимой боли предательства. Его ноги подогнулись.

Я быстро шагнула к нему, подхватывая его тяжелое, обмякающее тело, и начала судорожно гладить его по спине, пока он заваливался на меня, увлекая на пол.

— Прости... прости меня, — шептала я, задыхаясь от его веса.

Его голова упала мне на плечо. Он уже почти отключился, препарат действовал мгновенно, вырубая его сознание.

Но прямо перед тем, как окончательно провалиться в темноту, он из последних сил выдохнул мне в самую шею, обжигая кожу последним сознательным вздохом:

— Ты все равно... дотанцуешь... для меня...

Орион рухнул на меня окончательно, придавив к холодному кафелю своим телом. В коридоре уже грохотали ботинки спецназа, а я сидела в луже крови и лепестков, баюкая голову своего личного дьявола.

Я сидела, привалившись спиной к холодной, испачканной стене, и чувствовала, как по телу проходит финальный разряд адреналинового тока. Орион лежал у меня на коленях, тяжелый и пугающе неподвижный.

Даже сейчас, в отключке, его лицо не выглядело слабым — эти резкие скулы, темные брови... Он казался спящим хищником, который просто взял перерыв перед новым броском.

— Здесь! Они здесь! — истошный крик

Лучии эхом разнесся по коридору.
Вспышки фонариков полоснули по глазам, ослепляя. Топот десятков ног, лязг оружия. Лучия влетела в круг света, её халат был в пятнах, лицо распухло от слез.

Она зашлась в рыданиях, увидев меня живой. Охрана и полицейские в черной броне грубо оттеснили меня в сторону.

— Осторожно! Он крайне опасен! — гаркнул кто-то из силовиков.

Они подхватили Ориона под мышки, рывком поднимая его с пола. Его голова безвольно мотнулась назад. И в этот короткий миг, когда его проносили мимо меня, мне показалось, что его веки на долю секунды дрогнули.

Темная полоска зрачка, блеснувшая под светом софитов... Был ли это рефлекс или он действительно видел меня? Этот взгляд — осознанный, ледяной и всё еще обещающий — прошил меня насквозь.

Нас вывели на улицу. Ночной воздух Неаполя ударил в лицо, смешиваясь с запахом гари и выхлопных газов.

Скорые, полиция, синие огни, заливающие всё вокруг... Ориона затолкнули в специальный бронированный фургон, а не в обычную карету медиков.

— Синьорина, вы меня слышите? — передо мной вырос детектив в помятом пиджаке. Он держал блокнот, а его взгляд сверлил меня, как дрель. — Нам нужны ваши показания. Сейчас. Что произошло в блоке? Как вы выжили? И что это за чертовы бумажки по всей больнице?

Я посмотрела на свои руки. Кровь под ногтями уже засохла. Если я расскажу всё — про шепот, про то, как он прижимал мою руку к лицу, про его одержимость — меня закроют вместе с ним или отец просто сотрет меня в порошок за «неподобающее поведение».

— Я... — голос сорвался, я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь. — Я просто выполняла свою работу. Он сошел с ума. Он убил Ворт...

Детектив прищурился, явно чувствуя, что я недоговариваю.

В участке время тянулось как липкая, застывающая смола. Лампы в допросной гудели, впиваясь в виски, а детективы сменяли друг друга, задавая одни и те же вопросы по кругу.

Они явно надеялись, что я «поплыву» от усталости и выдам что-то лишнее. Но я держалась. Я врала аккуратно, опуская интимные детали нашего диалога в лифте, оставляя только сухие факты: нападение, шприц, мой страх.

Спустя три бесконечных часа меня наконец выпустили. Ночной Неаполь казался чужим. Меня подвезли обратно к «Белому истоку» — полиции нужно было, чтобы я забрала вещи или помогла с описью в моем секторе, хотя я едва соображала, где верх, а где низ.

У входа меня встретила Лучия. Она выглядела тенью самой себя: глаза красные, руки мелко дрожат.

— Аннабель, ты как? Боже, я думала, они тебя там закроют до утра, — она бросилась ко мне, пытаясь поддержать под локоть.

Мы зашли внутрь, и я замерла. То, что еще вечером было стерильной клиникой, теперь напоминало декорации к фильму ужасов.

Повсюду работали криминалисты в белых комбинезонах, вспышки фотоаппаратов слепили глаза. Кровь на полу уже засыпали каким-то порошком, но запах... этот сладковато-металлический запах никуда не делся.

Я сделала шаг в сторону ординаторской, и вдруг мир вокруг начал медленно вращаться. Стены поплыли вправо, а пол под ногами стал мягким, как балетный мат.

В ушах снова зазвучал Чайковский — тонкий, надтреснутый звук скрипки.

— Аннабель? Эй, ты бледная как мел... — голос Лучии доносился словно из-под воды.

Я попыталась вдохнуть, но легкие будто заполнились теми самыми бумажными лепестками. В глазах потемнело. Последнее, что я запомнила — это холодный кафель, стремительно летящий мне навстречу, и испуганный крик Лучии, который оборвался на полуслове.

Я провалилась в тяжелую, черную пустоту.
Я очнулась от резкого запаха нашатыря.

Веки казались свинцовыми. Когда я наконец смогла приоткрыть глаза, я поняла, что лежу на кушетке в смотровой.

Надо мной горела лампа, а рядом сидела Лучия, прижимая к лицу холодный компресс.

— Слава богу, очнулась, — выдохнула она. — Врач сказал, у тебя сильнейшее истощение и шок. Твой отец звонил... он в ярости. Требует, чтобы тебя немедленно везли домой под охрану.

Я попыталась сесть, и в кармане моих брюк что-то тихо хрустнуло. Бумага. Я замерла, вспомнив про лепесток.

— Лучия... — прошептала я, чувствуя, как во рту пересохло. — Где он? Куда они отвезли Ориона?

Лучия замялась, отводя взгляд.

— Его не повезли в обычную тюремную больницу, Аннабель. Приехали какие-то люди в штатском. На дорогих машинах, не полиция. Они предъявили документы из министерства и забрали его. Сказали, «объект представляет особый государственный интерес».

Я сжала в кармане бумажный лепесток, понимая, что «люди в штатском» — это явно не чиновники. Если Ориона забрали его «свои», значит, он скоро будет на свободе.

[ставьте пожалуйста звездочки,помогая продвигать книгу🤍]
Мой тгк—> safaeliaraine