Крах непорочности.Оковы тьмы

Я поднялась на второй этаж, надеясь незаметно проскользнуть в свою комнату, но голос отца, донёсшийся из малой гостиной, пригвоздил меня к месту.

— Аннабель? Зайди.

Я тяжело выдохнула, поправила воротник худи, чтобы скрыть пластырь на щеке, и вошла.

Отец сидел в массивном кожаном кресле, изучая какие-то отчеты.

Мать стояла у окна, тонкая и сухая, как щепка, с бокалом прозрачной жидкости — вероятно, джина.

— Как смена? — отец не поднял глаз. Его голос всегда звучал так, будто он зачитывал смертный приговор.

— Надеюсь, твоё увлечение «милосердием» не мешает основным занятиям. Сегодня в пять у тебя репетиция в студии. Мадам Лоран звонила, говорит, ты пропустила растяжку в понедельник.

— Я всё отработаю, пап, — тихо ответила я, прижимая раненую ладонь к бедру.
— Отработаешь? — он наконец поднял голову. Его взгляд, холодный и оценивающий, прошелся по мне, как сканер.

— Ты выглядишь отекшей. Сколько ты съела за ночь? Посмотри на себя. Ты итальянка из порядочной семьи, балерина, а не зачуханная судомойка. Если ты растеряешь форму в этой своей больнице, я лично закрою это заведение вместе со всеми его психами.

Я замерла. Внутри всё сжалось в тугой узел.

— Я просто устала. Там ночью был... инцидент.

— Инцидент? — вмешалась мать, даже не обернувшись. — Твой единственный инцидент — это лишние два сантиметра на талии, Бель. Твой отец тратит целое состояние на твоё обучение, а ты пахнешь лекарствами и выглядишь как побитая собака.

— Ты — разочарование, Аннабель, — вкрадчиво добавил отец, вставая. Он подошел ближе, и я невольно втянула голову в плечи. — Столько усилий, чтобы сделать из тебя идеал, а ты выбираешь копаться в чужом дерьме. У тебя руки дрожат? Посмотри на это. С такими руками ты не то что на пуантах не устоишь — ты даже стакан воды не удержишь.
Никчемная.

Я смотрела на свои руки — они действительно ходили ходуном. От обиды, от ярости и от недосыпа.

В ушах вдруг эхом отозвался голос Ориона: «Ты просто сменила одну клетку на другую».

Черт, он был прав. Мой отец был куда более жестоким надзирателем, чем любая охрана в «Белом истоке».
Я молча развернулась и вышла, не дожидаясь разрешения.

Каспер ждал меня у двери в комнату. Он ткнулся холодным носом в мою дрожащую ладонь, и только тогда я позволила себе всхлипнуть.Заперевшись  у себя, я подошла к зеркалу. Сняла пластырь. Царапина на щеке уже не кровоточила, но горела огнем.

«Никчемная», — повторила я слова отца.
«Моя маленькая птичка», — всплыл в памяти шепот Ориона.

Я схватила телефон. Мне нужно было узнать, кто такой этот Орион на самом деле. Если он маньяк — пусть так. Но если он тот, кто может выжечь этот мир ради меня, как он обещал... возможно, мне стоит присмотреться к нему повнимательнее.

Я вбила в поисковик всё, что могла: «Пациент 0-42», «Белый исток»инциденты», «Орион Неаполь». Результат — жирный ноль.

Как будто этого человека никогда не существовало вне стен клиники. Без фамилии я тыкалась вслепую.

Душ немного смыл тяжесть этой ночи, и я провалилась в сон, едва голова коснулась подушки. Сон был тяжелым, без образов, просто гулкая чернота.

— Просыпайся, Аннабель! Мадам Лоран не будет ждать! — Голос матери и резкий стук в дверь вырвали меня из небытия.

5 часов вечера. Голова как чугунный котел. Я заставила себя встать, натянула тренировочный лонгслив и забросила в сумку видавшие виды пуанты с лентами цвета запекшейся крови.

Каспер преданно проводил меня до самой двери, положив тяжелую голову мне на колено, когда я завязывала шнурки кроссовок.

— Веди себя достойно, — бросил отец из кабинета, даже не оборачиваясь. Его взгляд, который я поймала в отражении зеркала, был холодным и режущим, как скальпель.— Не позорь фамилию на паркете.

Я ничего не ответила. Просто вышла, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.

Зал встретил меня запахом канифоли и звуками рояля. Знакомая мелодия Шопена разливалась под высокими потолками. Я встала у станка.

Растяжка далась на удивление легко — тело, привыкшее к дисциплине, работало на автомате. Мышцы тянулись, послушные и крепкие, пока я уходила в глубокое плие.

Но даже здесь, под строгим взглядом Мадам Лоран, я не могла отделаться от ощущения, что за мной наблюдают. Не отец, не преподавательница. А те самые карие глаза из палаты номер семь.

— Выше девелоппе, Аннабель! Ты как будто не в воздухе, а в болоте! — крикнула Мадам Лоран, хлопая ладонью по колену.

Я стиснула зубы и вытянулась в струну. В голове пульсировала одна мысль: скоро ночь. Скоро снова «Белый исток». И на этот раз я не позволю Ориону играть со мной.

В загадки Мадам Лоран хлопнула в ладоши, давая знак к началу экзерсиса на середине зала. Музыка Шопена сменилась более динамичным ритмом. Я встала в четвертую позицию, чувствуя, как каждый позвонок выстраивается в идеальную вертикаль.

— Работаем! — скомандовала мадам, прохаживаясь между нами с бамбуковой тростью. — Чище стопы! Аннабель, не спи!

Я рванула в серию grand battement.[взмах ноги] Нога взлетала выше головы, легко и четко. После грубости отца и безумия в клинике,физическая боль в мышцах казалась почти благословением.

Здесь всё было понятно: натяни носок, держи спину, не падай. Я делала adagio, плавно переводя ногу из стороны в сторону, фиксируя равновесие на одной ноге так долго, что мышцы начинали вибрировать от напряжения.

Затем пошли прыжки. Grand jeté.[прыжок] На мгновение я зависала в воздухе, чувствуя себя той самой «птичкой».

Мои каштановые волосы выбились из пучка, хлестая по плечам, но я не обращала внимания.

Я танцевала так, будто пыталась выпрыгнуть из собственной кожи, из этого Неаполя, из этой фамилии.

— Хорошо, Аннабель, — пробормотала Мадам Лоран, останавливаясь рядом, когда я опустилась на пол в глубоком шпагате для финальной растяжки.

— Но в твоих глазах сегодня слишком много ярости. Балет — это грация, а не война.

Она наклонилась и с силой надавила мне на плечи, дожимая мой шпагат до предела.

Я закусила губу, чувствуя, как связки натягиваются до звона, но не издала ни звука.

— Завтра жду тебя в то же время. И не смей поправляться ни на грамм, — бросила она, уходя к другим девочкам.

Я осталась сидеть на холодном паркете, тяжело дыша. Пот заливал глаза, а пластырь на щеке окончательно отклеился, обнажая тонкую красную полосу.

Я посмотрела на свое отражение в огромном зеркале: растрепанная, с горящим взглядом и дрожащими коленями.

Я быстро вскочила, схватила сумку и направилась в раздевалку. Нужно было смыть с себя этот день и подготовиться к ночи. Вторая смена в Истоке обещала быть еще более странной, чем первая.

Я зашла в душевую кабинку студии, и когда включила воду, по кафелю потекли не просто серые ручейки пыли, а ярко-розовые разводы.

Я опустила взгляд вниз и вздрогнула: пальцы ног стерты в мясо, из-под ногтей сочится кровь, а на коленях — свежие ссадины.

Походу, пока я пыталась «вытанцевать» из себя злость на отца и страх,я просто перестала чувствовать боль. Иронично. Медсестра, которая не заметила, как сама истекает кровью.

Наскоро заклеив пальцы и натянув плотные штаны, чтобы скрыть разбитые колени, я заскочила домой.

Дома стояла тяжелая, душная тишина — родители, слава богу, ушли на какой-то очередной благотворительный ужин, где будут лицемерно улыбаться таким же хищникам, как они сами.

Каспер встретил меня в холле. Он подошел, ткнулся носом в мою сумку, а потом подозрительно обнюхал мои ладони. Его уши прижались к голове — он чувствовал мою нервозность.

— Всё окей, Кас. Просто работа, — я поцеловала его в холодный лоб и пулей вылетела к такси.

Когда я переступила порог «истока», мир внезапно решил перевернуться.

В глазах резко потемнело, по периферии посыпались черные искры, и я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Я мертвой хваткой вцепилась в холодную стену, тяжело дыша.

— Аннабель! Господи, ты синяя вся! — раздался испуганный вскрик Лучии. Она подбежала ко мне, пытаясь подхватить под локоть. — Ты вообще ела сегодня? У тебя руки ледяные!

— Отвали, Лучия, — я резко отмахнулась, хотя в голове всё еще кружились вертолеты. — Просто перетренировалась. Всё нормально.

Я заставила себя дойти до ординаторской. Стажеры уже разбрелись по постам, комната почти пустовала. Я натянула
халат, застегивая пуговицы дрожащими пальцами.

В этот момент дверь распахнулась, и вошла Элеонора Ворт. Она посмотрела на меня своим фирменным взглядом «я вижу тебя насквозь» и молча положила на стол кипу бумаг.

— Здесь пятьдесят листов, Аннабель. Отчеты по медикаментам, динамика блока «С» и личные карточки на подпись. Раз ты такая самоотверженная, что приходишь на смену в полуобморочном состоянии, значит, у тебя хватит сил и на бумажную волокиту, — её голос был как лед, падающий в стакан. — Жду заполненные бланки к полуночи.

— Пятьдесят? — я чуть не выругалась вслух. — Доктор Ворт, мне еще нужно сделать обход...

— Сначала бумаги. Это дисциплина, мисс.— отрезала она и вышла.

Я со стоном рухнула на стул, глядя на эту гору макулатуры. Мой желудок предательски заурчал, напоминая, что за весь день я выпила только стакан воды.

Взяв ручку, я начала заполнять первую страницу, но перед глазами до сих пор стояло лицо Ориона. Пятьдесят листов бюрократии против одного безумца в той палате.

Бумаги казались бесконечными. Я строчила так быстро, что под конец ладонь начало сводить судорогой. Лучия, заметив мой мертвенно-бледный вид, молча положила на край стола протеиновый батончик.

— Ешь, а то копыта отбросишь прямо над этими бланками, — шепнула она.

— Спасибо, Лучи, ты жизнь мне спасла, — я благодарно кивнула и в два укуса уничтожила батончик, даже не почувствовав вкуса.

За полчаса я «расправилась» с двадцатью листами, ставя подписи уже на автомате.

Спина после балетного класса ныла, требуя отдыха, но я лишь на минуту откинулась на спинку стула, закрыв глаза. Перед мысленным взором тут же всплыл Орион, облизывающий кровь. Я встряхнула головой, прогоняя наваждение, и вгрызлась в оставшуюся стопку.

Когда последний лист был подписан, я встала, чувствуя неприятную легкость в коленях. Обход. Самая «веселая» часть ночи.

Я зашла в пару палат в начале коридора — там всё было относительно тихо: сонные пациенты, запах старой пыли и лекарств.

Но вот, наконец, та самая седьмая палата. Дверь открылась с тяжелым вздохом пневматики. Лучия уже была внутри, она возилась у дальней койки.

Вместо «философа» на освободившееся место привезли кого-то нового, и выглядел он жутко: грузный мужчина с полностью забинтованным лицом, который издавал свистящие, хриплые звуки. Палата теперь пахла не просто озоном, а гнилью и свежими бинтами.

Я подошла к манипуляционному столу. Металлический лоток жалобно звякнул, когда я коснулась его пальцами. Руки дрожали. Черт, Аннабель, соберись! Ты дочь мафиози или кисейная барышня? Но взгляд невольно метнулся к центральной койке.

Орион сидел, прислонившись спиной к стене. Его карие глаза были прикованы к моим рукам. Он видел эту дрожь. Он чувствовал мой страх, как хищник чувствует адреналин жертвы.

В палате было трое, но мне казалось, что в этом стерильном аду существуем только я и этот человек с опасно-спокойным лицом.
Я взяла шприц, и игла в моих пальцах ходила ходуном.

— У тебя руки дрожат, птичка, — раздался его низкий голос, перекрывая свист нового пациента. — Неужели ты так сильно ждала нашей встречи, что сердце не справляется? Или папочка снова напомнил тебе, какая ты «хрупкая»?

Я замерла, сжимая шприц так сильно, что костяшки пальцев побелели. Его упоминание об отце полоснуло по нервам сильнее, чем вчерашняя царапина на щеке.

Я медленно повернулась к нему, стараясь, чтобы мой взгляд был таким же ледяным, как у Элеоноры Ворт в лучшие её годы.

— Слушай сюда. — я сделала шаг к его койке, и мой голос, на удивление, перестал дрожать, наполнившись чистой, концентрированной злостью. — Ты можешь нести любой бред про воду и птичек, но не смей открывать свой рот в сторону моей семьи. Это тебя не касается. Твое дело — сидеть смирно и глотать то, что тебе дают. Понял?

Я подошла вплотную, собираясь перехватить его руку для инъекции, но Орион вдруг начал вести себя как зверь. Он задергался, резко отстраняясь, его плечи ходили ходуном, а магнитные браслеты на щиколотках с противным лязгом ударились о металлическую раму кровати.

— Нет! Убери эту дрянь! — прорычал он, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое, первобытное. — Думаешь, я дам тебе снова превратить мои мозги в кашу? Мне больно, Аннабель! Твои иглы жалят как осы, черт бы их побрал!

Он рыпался так сильно, что капельница рядом опасно покачнулась. Лучия в углу вжала голову в плечи, выронив какой-то зажим.

— Орион, мать твою, не дергайся! — почти воскликнула я, перехватывая его за предплечье и наваливаясь всем весом, чтобы зафиксировать конечность. — Если ты затихнешь и будешь меня слушать, больно не будет! Хватит устраивать этот цирк, ты не в детском саду!

Мои пальцы впились в его бицепс, и я почувствовала, как под кожей перекатываются стальные мышцы.

На мгновение наши глаза встретились на расстоянии пары сантиметров. Я тяжело дышала от напряжения, а он... он вдруг замер.

Весь его напускной гнев и сопротивление испарились за секунду, сменившись странным, тяжелым послушанием.

Он медленно расслабил руку, позволяя мне делать с ней всё, что захочу, но его лицо превратилось в маску недовольства. Он отвернулся к стене, желваки на его скулах заходили ходуном.

— Ладно, — бросил он сквозь зубы, и в его тоне прорезалась обида, которая смотрелась на лице мафиози просто абсурдно. — Коли. Но не надейся, что я забуду, как ты на меня орешь. У тебя характер, как у гремучей змеи, птичка.

Я аккуратно ввела иглу, стараясь действовать максимально мягко, несмотря на то, что внутри всё еще кипела ярость. Пока лекарство уходило в вену, он молчал, но я чувствовала, как он буквально вибрирует от невысказанных слов.

— Готово, — буркнула я, вынимая шприц и прижимая ватку. — И веди себя прилично, пока я не позвала санитаров.

Я не успела даже отстраниться на шаг. Его рука, как стальной трос, обвилась вокруг моей талии, и Орион с пугающей силой рванул меня на себя. Я влетела грудью в его твердое плечо, едва успев выставить свободную руку, чтобы не удариться лицом о спинку койки.

— Ты... — выдохнула я, но он прижал меня еще крепче.

Его губы оказались прямо у моего уха, почти касаясь мочки. Жар от его тела прошивал мой тонкий халат, а запах — этот чертов запах кожи, металла и чего-то острого — заполнил легкие, вытесняя стерильный дух больницы.

— Не кричи, птичка, — прошептал он, и его голос вибрировал у меня внутри. — Ты ведь знаешь, что папочка не просто так отправил тебя в балет. Он хотел, чтобы ты была идеальной витриной. Но витрины бьются первыми. Знаешь, почему я здесь? Не ради таблеток. Я здесь, чтобы смотреть, как ты ломаешь свою клетку. И когда ты упадешь, я буду тем, кто тебя поймает... снова.

Я замерла, чувствуя, как по спине пробежал ледяной пот. Откуда он знал!Гнев вспыхнул во мне так ярко, что страх просто испарился.

— Пошел ты... со своими пророчествами! — прошипела я, едва сдерживаясь, чтобы не заорать на весь блок.

В руке всё еще был запасной шприц с успокоительным — я планировала его для другого пациента, но сейчас мне было плевать.

Я резко, не глядя, воткнула иглу ему куда-то в бедро через ткань пижамы и с силой вдавила поршень до упора.

Орион охнул, его хватка на мгновение ослабла. Этого хватило, чтобы я вырвалась и отскочила на три метра назад, тяжело дыша и поправляя сбившийся халат.

— Еще раз тронешь меня — и я лично выпишу тебе лоботомию, — выплюнула я, чувствуя, как губы дрожат от ярости.

Орион откинулся на подушку, потирая место укола. На его лице не было боли — только какая-то сумасшедшая, торжествующая ухмылка.

Лекарство уже начинало действовать, его веки тяжелели, но он продолжал смотреть на меня, пока мир для него не начал расплываться.

— Злая... — пробормотал он, засыпая. — Моя... маленькая... злая птичка...

Я быстро убрала использованный шприц в лоток, стараясь не смотреть на Лучию, которая стояла белее мела, вцепившись в спинку соседней кровати.

— Идем, — бросила я ей, подхватывая поднос. — Здесь больше не на что смотреть.
Мы вышли в коридор, но мои руки дрожали так, что лоток едва не выпал.

Девять часов вечера в «Белом истоке» — это время самого депрессивного ритуала. Поздний ужин.

Санитары начали открывать палаты, и коридор заполнился шарканьем тапочек и невнятным бормотанием.

Мы с Лучией и остальными стажерами стояли в столовой, вдоль стен, изображая живое оцепенение, пока пациенты выстраивались в очередь за безвкусной кашей.

Мартин, стажер,подошел ко мне, вытирая руки о халат.
— Слушай, Аннабель, ну и ночка у тебя была вчера, — вполголоса сказал он, пытаясь подбодрить меня слабой улыбкой.

— Ты как вообще? Выглядишь так, будто тебя Везувий переехал. Если хочешь, я могу подменить тебя на обходе в седьмой, мне не привыкать к придуркам.

Он слегка коснулся моего плеча, чисто по-дружески.

Я открыла рот, чтобы ответить, поблагодарить его, но слова застряли в горле. В затылке закололо — то самое чувство, когда на тебя смотрит хищник.
Я медленно повернула голову.

Орион сидел за дальним столом, в тени. Перед ним стояла нетронутая тарелка, а сам он, чуть подавшись вперед, не сводил с нас глаз. Его взгляд был тяжелым, как свинец, и направлен он был прямо на руку Мартина, лежащую на моем плече.

Когда Орион понял, что я на него смотрю, он медленно, вызывающе поднял руку.

Глядя мне прямо в глаза, он приставил указательный палец к своему виску, имитируя выстрел, а затем медленно перевел этот «ствол» на Мартина.

После этого он сложил пальцы в жест, который в Неаполе не сулил ничего, кроме долгой и мучительной расправы — большой палец зажат между указательным и средним, и резкий кивок в сторону выхода.

— Твою мать... — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё заледенело.

Орион нахмурился, его скулы стали острыми, как бритвы, а глаза потемнели до черноты.

В этом взгляде не было безумия пациента — там была холодная, расчетливая ревность человека, который привык убивать за то, что кто-то трогает его собственность.

— Аннабель? Что с тобой? — Мартин проследил за моим взглядом, но Орион уже опустил руку и начал лениво ковырять кашу ложкой, будто ничего не произошло.

— Ничего, — я резко отвернулась, едва не сбив Мартина с ног. — Просто... голова закружилась. Отойди от меня, Мартин. Пожалуйста.

Я чувствовала, как этот взгляд продолжает прожигать мне лопатки. Мартин не понимал, но я-то знала: Орион только что вынес ему приговор просто за то, что тот проявил ко мне капельку человечности.

Я отошла к Лучии, едва переставляя ноги. В горле пересохло так, что каждое слово царапало глотку.

Я схватила стакан воды и выпила его залпом, чувствуя, как ледяная жидкость проваливается в пустой желудок. Голова раскалывалась.

Мне разрешили прикорнуть на два часа в ординаторской, но это не был сон — это был какой-то липкий полубред. Каждое движение отдавалось болью в натруженных балетных мышцах, а перед глазами всё равно стоял этот жест «выстрела».

Я старалась не смотреть в сторону столовой, но боковым зрением постоянно цепляла Ориона. Он не ел. Он просто сидел, как затаившийся зверь, и наблюдал.

Всё произошло мгновенно. Столовую прорезал грохот перевернутого стола. Орион вскочил, и в следующую секунду он уже сцепился с каким-то верзилой-санитаром. Драка была бешеной, грязной.

Мартин, решив проявить храбрость или просто сглупил,бросился на помощь санитарам, пытаясь перехватить Ориона за плечо.

— Назад, Мартин! — хотела крикнуть я, но голос сорвался.

Орион среагировал молниеносно. Это не было похоже на случайное движение. Он перехватил запястье Мартина, резко довернул его корпус и с мерзким, сухим хрустом вывернул ему руку.

Мартин взвыл — звук был такой, будто ему вскрыли грудную клетку без наркоза. Он рухнул на колени, хватаясь за вывернутое предплечье, лицо его в момент стало серым от болевого шока.

Джулия подлетела к нему, вскрикнув от ужаса, и начала оттаскивать его в сторону, подальше от эпицентра.

— Скорее, уходим! — рыдала она, таща стонущего Мартина к дверям.

Я замерла у стены, вцепившись пальцами в холодный кафель.
Внутри всё кричало: «Помоги ему!», но инстинкт самосохранения, выпестованный строгим отцом и годами выживания в Неаполе, приказал: «Стой». Я видела, как Орион, отбиваясь от подоспевшей охраны, продолжал смотреть на меня.

Он издавал странные, утробные звуки — смесь рычания и тяжелого, сбитого дыхания, от которого волосы на затылке вставали дыбом. В этом не было ничего человеческого.

Когда его начали крутить четверо охранников, он не сдавался, он буквально выл, и в этом вое слышалось торжество. Он сделал то, что обещал. Он убрал чужую руку с моего плеча.

Я не подошла. Я знала: если я сейчас сделаю шаг к нему, это только раззадорит его. Кровь Мартина на полу столовой была предупреждением.

— Птичка... — его хрип прорезал шум борьбы, хотя он был уже прижат к полу.

Я развернулась и быстро вышла, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Мои руки дрожали так, что я спрятала их в карманы халата.

Добравшись до комнаты для стажеров, я заперлась изнутри. В нос ударил знакомый запах дешевого кофе и пыли, но сейчас он казался мне тошнотворным.

Я привалилась спиной к двери, сползая по ней на пол.

Я с трудом поднялась и доплелась до узкой кушетки в углу. Сил не было даже на то, чтобы снять халат. Я прилегла на самый край, свернувшись калачиком

Я не заметила, как мои веки отяжелели. Усталость, смешанная с шоком, навалилась бетонной плитой, и я провалилась в тяжелый сон.
——
Эхо чьих-то каблуков по кафелю заставило меня вздрогнуть и проснуться.

Дверь распахнулась, и вошла Элеонора. Она шла стремительно, её идеальная осанка и холодный взгляд всегда заставляли меня чувствовать себя маленькой и беззащитной.

Она не спрашивала — она приказывала.

Её взгляд был сухим и колючим, когда она вручила мне лоток с медикаментами и указала подбородком в сторону блока особого режима.

— Пациент 0 42 в карцере. Проверь фиксацию, поменяй повязки и вколи седативное. Охрана за дверью, Аннабель. Не разочаруй меня своей трусостью.

Я шла по ледяному коридору, и звук моих шагов казался оглушительным. У дверей карцера стояли двое вооруженных парней. Они молча кивнули и открыли тяжелую стальную дверь.

Внутри было темно и пахло сыростью и бетоном.

Орион был в центре. Его руки были разведены в стороны и прикованы цепями к кольцам в стене. Белая пижама разорвана, на груди — свежие кровоподтеки от борьбы в столовой.

Когда дверь лязгнула, он медленно поднял голову. Увидев меня, он не оскалился, не зарычал. Он улыбнулся — медленно, как-то болезненно и торжествующе одновременно.

— Пришла навестить своего грешника, птичка? — его голос прозвучал низко, с хрипотцой.

Я сглотнула, стараясь не смотреть на цепи. Подойдя ближе, я поставила лоток на низкую скамью. Руки всё еще подрагивали, когда я начала распечатывать стерильный бинт.

— Тебе стоило просто съесть этот чертов ужин, Орион, — прошептала я, подходя к нему вплотную, чтобы обработать рану на плече. — Зачем ты это сделал с Мартином? Он просто...

Я не успела договорить. Несмотря на цепи, он рванулся вперед, насколько позволяла длина звеньев.

Металл звякнул, и его пальцы, холодные и цепкие, сомкнулись на моих предплечьях. Он притянул меня к себе так резко, что я едва не упала, уткнувшись лбом в его ключицу.

— Зачем? — прошептал он мне прямо в макушку, вдыхая запах моих волос. — Потому что ты слабая, Аннабель. Ты летаешь так высоко в своих мечтах, на своих пуантах, но ты не видишь, что под тобой — бездна. Зачем ты позволяешь им прикасаться к себе? Зачем ты терпишь этот смрад?

— Отпусти меня, — я попыталась вырваться, но он держал намертво. Его хватка была не причиняющей боли, но неоспоримой, как капкан.

— Ты маленькая, хрупкая птичка, — продолжал он, и его губы коснулись моего виска. — Ты думаешь, что если будешь хорошо танцевать и слушаться приказов, мир станет добрее? Нет. Мир сожрет тебя, если я не сожру его первым.

Он не отпускал. Я чувствовала, как его сердце бьется о мою грудную клетку — тяжело, ровно, как метроном смерти.

В этой тесноте карцера, среди вони бетона и лязга цепей, его присутствие было удушающим. Он не просто держал меня — он поглощал моё пространство, мой воздух.

— Ты никогда не будешь свободна, пока не поймешь, чья ты на самом деле, — его шепот стал совсем тихим, обжигающим кожу. — Твои крылья уже подрезаны теми, кого ты любишь. Я единственный, кто видит шрамы под твоим халатом.

Я замерла, не в силах даже дыхнуть. Страх смешался с каким-то странным, темным притяжением, от которого кружилась голова.

— Прекрати! — мой голос сорвался на хрип. Я извивалась в его хватке, пытаясь оттолкнуть его локтями, но Орион был как скала. — Ты бредишь, это просто лекарства, это... чтобы ты не сдох от собственного безумия!

— Лекарства? — он усмехнулся, и в этом звуке было столько яда, что у меня перехватило дыхание.

Он внезапно выпустил мои предплечья и обхватил моё лицо ладонями, сжимая скулы так, что я не могла пошевелить челюстью.

— Ты колешь мне туман, Аннабель. Хочешь, чтобы я стал таким же овощем, как те тени в коридоре? Чтобы я забыл, как пахнет твоя кожа?

Я пыталась вырваться, мотая головой, но он прижал моё лицо к своей груди, прямо к горячей коже, где бешено стучало его сердце.

Я чувствовала запах пота, крови и металла. Мои слова тонули в ткани его разорванной пижамы.

— Пусти... ублюдок... — рычала я, задыхаясь от его близости.

В какой-то момент мне удалось вырвать правую руку. Я вслепую схватила с лотка шприц, который приготовила для него — там была малая доза седативного, просто чтобы он затих.

Я замахнулась, собираясь вогнать иглу ему в плечо, но Орион перехватил мою кисть с такой скоростью, что я даже не заметила движения.

Его пальцы сжали моё запястье, и я почувствовала, как пальцы сами разжимаются. Он забрал шприц. Его глаза горели каким-то нездоровым, темным блеском.

— Ты так хочешь, чтобы кто-то уснул, птичка? — прошептал он. — Давай попробуем по-другому.

Я замерла, глядя на иглу в его руках. Прежде чем я успела закричать или позвать охрану, он коротким, точным движением вогнал иглу мне в плечо.

Не глубоко. Он надавил на поршень лишь на долю секунды, впрыснув крохотную часть дозы.

Я вскрикнула, но звук застрял в горле. По венам почти мгновенно разлилась странная, тяжелая прохлада.

Ноги стали ватными, а сознание слегка поплыло, как будто мир вокруг стал декорацией из ваты. Я не потеряла сознание, но вся воля к сопротивлению просто испарилась.

Орион тут же отбросил шприц и подхватил меня, не давая упасть на грязный пол. Он прижал меня к себе, обнимая так крепко, что я чувствовала каждую пряжку на его ремнях.

— Тш-ш-ш... — он начал медленно тереться своей щекой о мою, там, где была царапина. Его щетина слегка колола кожу.

— Теперь ты не убежишь. Теперь ты такая, какая должна быть со мной — тихая, слабая... послушная.

Я бессильно уронила голову ему на плечо. В голове был шум, а его шепот проникал прямо под кожу:

— Видишь? Ты даже не борешься. Тебе нравится эта тишина, Аннабель. Моя маленькая, раненая птичка... Отдыхай. Я тебя не отпущу. Никому не отдам.

Я чувствовала, как его губы касаются моих волос, пока он продолжал укачивать меня в этом бетонном склепе, игнорируя лязг своих цепей.

Седативное действовало мягко, но беспощадно: я всё видела, всё чувствовала, но тело стало чужим, ватным, послушным.

— Ты ничего не понимаешь, птичка... — его голос рокотал прямо в моем черепе. — Думаешь, стены этой больницы — твоя защита? Думаешь, те, кто улыбается тебе дома, желают тебе добра? Обман... Везде ебаный обман, Аннабель. Ты живешь в кукольном домике, который вот-вот сгорит.

Он медленно вел носом по моей шее, вдыхая запах пота и страха. Я пыталась поднять руки, чтобы оттолкнуть его, пробормотать что-то вроде «отпусти», но пальцы лишь слабо царапнули его разорванную пижаму.

— Перестань... — мой шепот был едва слышным хрипом. — Орион, ты... ты болен...

Он резко поднял голову и заглянул мне в глаза. Эти темные, карие омуты были так близко, что я видела в них свое отражение — бледную, испуганную куклу с расширенными зрачками. В его взгляде не было болезни. Там была ярость и какая-то дикая, собственническая нежность.

— Я единственный честный человек в твоей жизни, — выдохнул он и вдруг резко приник к моей шее.

Я вскрикнула, когда почувствовала, как его губы всосали кожу, а затем зубы остро, до боли прикусили мочку уха. Боль на секунду пробила пелену лекарства, заставляя меня выгнуться в его руках.

— Моя... — рычал он, спускаясь ниже.
Его лицо зарылось в ложбинку между ключицами. Я чувствовала его горячий язык сквозь тонкую ткань халата. Он не останавливался.

Его рука собственнически легла на мою талию, прижимая к себе так плотно, что я чувствовала каждое звено его цепей.

Когда он спустился ниже, к груди, и я почувствовала влажный жар его рта прямо сквозь халат и кружево бюстгальтера, я заизвивалась. Это было слишком — слишком остро, слишком неправильно, слишком... реально.

Звук его тяжелого дыхания смешивался с лязгом металла, когда он дергал прикованными руками, стараясь добраться до меня еще ближе.

— Орион, нет... охрана... они войдут... — я пыталась дернуться, но он лишь сильнее впился в меня, помечая, как свою территорию.

— Пусть входят, — прохрипел он, не отрываясь от моей груди. — Пусть смотрят, как их «святая» медсестра тает в руках зверя. Им всё равно не жить, если они коснутся тебя после меня.

Пальцы Ориона работали с пугающей скоростью. Пока в замке скрежетал ключ, он одним резким движением рванул пуговицы моего халата — они с тихим стуком разлетелись по бетонному полу.

Халат сполз с моих плеч, оставляя меня в тонкой, обтягивающей черной футболке и белых медицинских брюках, которые сейчас казались слишком вызывающими в этом мрачном подвале.

Его взгляд прошелся по моему телу так, будто он снимал с меня кожу. Он не ждал. Его руки, всё еще скованные цепями, приподняли край моей футболки, обнажая живот.

— Такая маленькая... — прохрипел он.
Он припал губами к моему животу, обжигая холодной кожей цепей. Его язык медленно, с каким-то жадным наслаждением прошелся по мягкой коже, поднимаясь выше.

Я захныкала, чувствуя, как от этого влажного прикосновения по телу проходит электрический разряд, пробивающий даже действие седативного.

Силы начали медленно возвращаться — адреналин вытеснял химический туман. Я начала извиваться, пытаясь выскользнуть из-под его лица, мои пальцы впились в его плечи, пытаясь оттолкнуть, но это только раззадорило его.

Орион вдруг резко поднял голову. Его глаза потемнели до цвета кофейных зерен, в них вспыхнуло что-то опасное. Одной рукой он перехватил мои запястья, а другой... его широкая ладонь сомкнулась на моей шее.

Он не сжимал до конца, но я почувствовала, как большой палец надавил на трахею.

Я замерла, широко открыв глаза, пытаясь поймать ртом воздух. Это не было попыткой убить — это был жест абсолютной власти. Он душил меня медленно, глядя, как на моих щеках проступает лихорадочный румянец, а зрачки расширяются от ужаса.

— Ты должна знать, кто здесь хозяин, птичка, — прошептал он, и его лицо было в миллиметре от моего. — Не твой отец. Не эта клиника. Только я. Скажи это...

В этот момент тяжелая стальная дверь со скрипом поддалась и начала медленно открываться. Свет из коридора тонкой полосой разрезал темноту карцера.

— Аннабель? Что у вас там происходит? — раздался грубый голос охранника.

Орион не отпустил мою шею. Напротив, он прижал меня к себе еще теснее, закрывая своим телом мой полуобнаженный живот и расхристанную одежду от взгляда охраны, продолжая смотреть мне прямо в душу с вызовом: «Ну же, закричи, если посмеешь».

Вдруг свет  из коридора ударил по глазам, но Орион даже не шелохнулся. Его ладонь всё ещё лежала на моей шее, транслируя животную угрозу и в то же время какое-то безумное покровительство.

Я чувствовала, как по щеке катится одинокая, горячая слеза — продукт страха, химии и этого невыносимого давления в груди.

Орион подался вперед. Его язык медленно, почти благоговейно слизнул соленую дорожку с моей кожи.

— Скажи им, птичка, — прошептал он, и его губы коснулись моего уха. — Скажи им, что у нас всё идеально. Что ты любишь своего зверя.

— Аннабель? — Охранник сделал шаг внутрь, его рука легла на кобуру. — Почему вы в темноте?

Я сглотнула, чувствуя, как его пальцы на моем горле предупреждающе напряглись. В глазах Ориона плясали черти.

— Всё... всё хорошо, — голос подвел меня, прозвучав надтреснуто и слабо. — Пациент просто... был дезориентирован. Я закончила.

Охранник подозрительно прищурился, но из-за массивной фигуры Ориона и его цепей он не видел ни моей задранной футболки, ни того, как этот безумец буквально вжимает меня в бетон.

— Пять минут, мисс, и выходим, — бросил он и остался стоять в дверном проеме, глядя в коридор.

Как только дверь прикрылась наполовину, Орион сгреб меня в охапку с такой силой, что у меня затрещали ребра. Он зарылся лицом в мои волосы, жадно, до хрипа вдыхая запах моего шампуня и кожи.

— Ты молодец, маленькая лгунья, — прорычал он, и его шепот стал по-настоящему страшным, лишенным остатков человечности. — Знаешь, почему я не убью их всех прямо сейчас? Потому что тогда некому будет смотреть, как ты медленно становишься моей. Я вырву тебе сердце, Аннабель, но не ножом, а этим самым страхом. Ты будешь танцевать на моих костях, а я буду пить твою кровь и называть это любовью.

Он прикусил мое плечо сквозь футболку, оставляя отметину, которая наверняка превратится в синяк.

— Твой отец продал тебя миру, а я куплю тебя у дьявола. Ты пахнешь как жертва, которая влюбилась в своего палача. Ты ведь чувствуешь это, да? Как твое тело дрожит не от холода, а от того, что я — единственный, кто делает тебя живой в этом ебаном склепе.

—Иди... беги к своей мамочке и своим пуантам. Но помни: каждую секунду, когда ты закрываешь глаза, я буду там. За твоими веками. В твоих легких.

Он резко оттолкнул меня, лязгнув цепями. Я поспешно одернула футболку и дрожащими руками начала застегивать халат, пропуская пуговицы.

Орион откинул голову назад и громко, надрывно расхохотался — этот смех эхом отразился от бетонных стен, заставляя охранника снаружи вздрогнуть.

если вам нравится книга,ставьте пожалуйста звёздочки за главы, — так вы помогаете ей продвигаться.Спасибо
Подписывайтесь на мой телеграмм канал — @safaeliaraine