СТЕКЛЯННЫЙ ЗАМОК

Тишина особняка Громовых никогда не была мирной. Она не убаюкивала — она давила на барабанные перепонки, словно толща воды на глубине. В этом доме у каждого вздоха было двойное дно, а за безупречными фасадами стен прятались тени, которые оживали только после полуночи.

Прошло пять дней с тех пор, как Артёма привезли из больницы. Пять дней моего персонального ада, где я была одновременно сиделкой, надзирателем и мишенью. Моё тело сдавало позиции: лодыжка пульсировала тупой болью, плечо, на которое он опирался при ходьбе, горело, а пальцы... пальцы жили своей жизнью, периодически вздрагивая от фантомных судорог, будто пытаясь ухватиться за ускользающий ритм танца. Но я не позволяла себе сесть. Присесть означало проявить слабость. А перед Громовым-младшим это было равносильно смерти.

В одиннадцать вечера, когда я расставляла лекарства на его тумбочке, стараясь не звенеть стеклом, дверь спальни медленно, со стоном, отворилась.

На пороге стояла Карина.

Она выглядела как призрак из прошлой жизни. Исчезла та восторженная девочка в пудровых тонах, которая еще недавно захлебывалась в восторге от моих движений в зале. На ней был шелковый халат цвета грозового неба, который делал её кожу мертвенно-бледной. Глаза опухли от долгих, тихих слез, которые она привыкла проливать в одиночестве, чтобы не портить статус «идеальной невесты».

Она замерла, и в её взгляде я прочитала приговор. Я стояла слишком близко к кровати Артёма — я поправляла край его одеяла, а он, полуобнаженный, с тугими бинтами, перетягивающими ребра, смотрел на меня. Это был тот самый взгляд, от которого у меня холодело в животе: нечитаемый, темный, жадный.

— Я не помешала... идиллии? — её голос треснул, как тонкий лед.

Артём даже не шелохнулся. Он медленно, с вызывающей ленцой, перевел взгляд на Карину. Его лицо мгновенно застыло, приняв маску ледяного безразличия.

— Ты никогда не мешаешь, Карина. Но разве принцессам не положено спать в это время? Твои синяки под глазами скоро не замажет ни один консилер.

Карина проигнорировала удар. Она вошла в комнату, и воздух между нами стал вязким, как сироп. Её взгляд упал на мои руки — исцарапанные, сухие, с пятнами антисептика под ногтями. Руки, которыми я только что касалась плеча её мужчины.

— Даша, ты можешь идти, — отчеканила она. В этом тоне не было ни капли прежней доброты. Только попытка выдворить чужака со своей территории.

Я уже сделала шаг к двери, готовая сбежать в спасительную темноту коридора, но голос Артёма пригвоздил меня к месту:

— Нет. Останься. Мне нужно сменить повязку через десять минут, а у Карины, как мы все знаем, слишком тонкая душевная организация для вида швов.

Карина вспыхнула, и этот румянец был болезненным. Она подошла вплотную, втиснувшись между мной и кроватью.

— Я справлюсь, Артём! Я твоя невеста. Это моё место, моё право — заботиться о тебе. А не этой...
— «Эта» справляется лучше, — жестоко отрезал он, даже не глядя на неё. — У неё рука не дрожит, когда нужно промывать рану. Она не охает и не отворачивается. Она знает цену боли, Карина. А ты в прошлый раз едва не рухнула в обморок от вида обычного синяка.

— Это потому что мне больно за тебя! — сорвалась она на крик, и слезы снова покатились по её щекам. — Тебе кажется, что она сильная? Она просто кусок камня! Робот, который делает то, что приказал Виктор! А я... я люблю тебя!
Артём издал короткий, сухой смешок, который был страшнее любого крика.

— Любовь — это очень удобная ширма для собственной бесполезности, Карина.

Я стояла у окна, чувствуя себя лишней, декорацией в их разрушающемся спектакле. Но слова Артёма резали меня не меньше. Он методично уничтожал её, вырывая с корнем остатки её уверенности, и в глазах Карины, направленных на меня, я увидела, как рождается нечто первобытное. Это была не обида на жениха. Это была ревность. Дикая, иррациональная ревность к той близости, которую мы делили с Артёмом в тишине этой комнаты — близости шрамов, секретов и взаимного презрения.

— Почему она всё еще в твоем крыле? — Карина повернулась ко мне, её губы дрожали. — Почему ты не позовешь горничную? Маша сделала бы всё. Но нет, тебе нужна Даша. Круглосуточно. Почему, Артём? Скажи мне!

— Потому что она пахнет не духами за тысячу долларов, Карина, — Артём наконец посмотрел на неё, и в его глазах блеснула опасная искра. — Она пахнет железом, дорожной пылью и старым залом. Мне так... привычнее. Она настоящая. А ты — всего лишь красивая обертка.

Карина посмотрела на меня так, будто увидела монстра.

— Ты его опоила, да? — прошептала она. — Своими танцами, своими вечными травмами... Ты пришла в наш дом и забрала всё. Сначала папу Витю, теперь его. Ты — паразит, Даша. Артём прав. Ты присосалась к нам и пьешь нашу жизнь.

— Карина, перестань... — я попыталась сделать шаг к ней, но она отшатнулась, вскинув руки.

— Не смей ко мне прикасаться! — взвизгнула она. — Я видела, как ты на него смотришь! Я видела, как ты замираешь, когда он касается твоего плеча. Ты хочешь стать Громовой? Ты хочешь занять моё место на этой кровати?

— Твое место — в кондитерской, выбирая торт для свадьбы, которой никогда не будет, если ты не прекратишь эту истерику, — голос Артёма ударил, как хлыст. — Уходи. Ты утомляешь меня сильнее, чем мои переломы.

Карина застыла. Время будто остановилось. Она ждала, что он рассмеется, скажет, что это злая шутка. Но Артём уже отвернулся, глядя на ночных мотыльков, бьющихся о стекло лампы. Тогда она перевела взгляд на меня. В нем была такая чистая, концентрированная ненависть, от которой волосы зашевелились на затылке.

— Ты пожалеешь об этом, — тихо, почти неразличимо сказала она. — Вы оба пожалеете.

Она вылетела из комнаты, и звук захлопнувшейся двери эхом разнесся по всему этажу.

Я осталась стоять у стены. Колени подкашивались, во рту пересохло.

— Зачем? — спросила я, глядя в его затылок. — Зачем ты так с ней? Она ведь правда отдала бы за тебя жизнь.

— Она отдала бы за меня свою картинку в Инстаграме, не больше, — бросил он, морщась от боли при попытке сменить положение. — Она любит статус. Любит саму идею «быть с Громовым». А внутри там — вакуум. Ты ведь сама видела в зале. Она хочет огня, но боится запаха гари.

Он медленно повернулся ко мне. В свете ночника его лицо казалось высеченным из серого гранита.

— А ты... ты не боишься. Ты уже сгорела дотла когда-то давно, и теперь просто ходишь по пепелищу. Вот почему ты здесь, Волкова.

— Я здесь, потому что у меня нет выбора, — я вскинула голову, пытаясь вернуть себе самообладание. — И не смей думать, что я чувствую к тебе что-то, кроме омерзения.

— Ненависть — это тоже связь, — он криво усмехнулся. — Иногда она держит крепче, чем любые клятвы у алтаря. Она честнее.

Я вышла из его комнаты, когда часы пробили полночь. Коридоры особняка превратились в лабиринт из теней. Проходя мимо комнаты Карины, я услышала глухой звук разбитого стекла, а за ним — тихий, воющий всхлип. Она крушила свои идеальные флаконы, свою идеальную жизнь, которую я, сама того не желая, превратила в руины.

В ту ночь маски были не просто сняты — они были сорваны вместе с кожей. Мы больше не были «сводными». Мы стали тремя точками в треугольнике, который вот-вот должен был взорваться, разлетаясь острыми осколками.

Я рухнула на кровать, не раздеваясь. Фаланги пальцев ныли, плечо горело, но самым страшным был не физический дискомфорт.

Самым страшным было понимание: Артём прав. Наша ненависть сплела нас так туго, что я уже не знала, где заканчивается его тьма и начинается моя.